В конечном счете мне показалось, что лучше начать с меня самой, какой я была в те времена, и заметив пигалицу, которая шествовала мимо в полной уверенности, что ее маленькие острые грудки, тонкие ножки и круглая задница так же бессмертны, как она сама, я ткнула в нее пальцем:

— Вот такой я была в то время.

Салли не удалось развернуть туловище, но Квази обеспечила ей субтитр:

— Она показала на маленькую прошмандовку вроде топ–модели, упакованную по самые уши.

Салли перестала храпеть, но не заснула, а я вогнала гвоздь по шляпку:

— Ну да, мне было двадцать лет, представьте себе. Я осталась богатой сиротой, и у меня была куча друзей и куча любовников.

От удивления у Квази даже левый глаз приоткрылся. Салли удовольствовалась тем, что надула одну щеку и проткнула ее указательным пальцем, завершив действо своим привычным «хе–хе–хе–хе».

— А чего тут особо сложного? Я была не слишком разборчива, и не то чтобы готова прыгнуть в постель к любому, даже если он мне не слишком нравился, но желание в глазах мужчины придавало мне уверенности.

Салли бросила на Квази панический взгляд:

— О чем это она?

— Салли права, — заверила Квази. — Говори по делу, только то, что случилось. Чхать нам на твои комментарии.

Легко сказать, но против своей натуры не попрешь.

4

— Я была в ресторане с каким–то заезжим туристом, о котором не помню ничего, кроме ковбойского шнурка на шее и неотрывно глядящих на меня глаз–слизняков — от них по всему лицу растекались липкие разводы. Он так действовал мне на нервы, что я уже подумывала — в виде исключения — вернуться домой в одиночестве, как вдруг лощеный официант ловко и незаметно подсунул между моей рукой и салфеткой сложенный вчетверо белый листок.

— Что до меня, то я сама сейчас сложусь вчетверо от твоей манеры рассказывать, — психанула Квази. — Плюнь на детали. Нам подавай действие, так, Салли?

Салли блаженно улыбалась миру, сложив руки на своем гигантском животе и спокойно подремывая. Она уже поплыла. Я заехала ей локтем в ребра.

— Салли!

— Вот видишь, — подхватила Квази. — Ты не умеешь держать аудиторию.

— Салли — другое дело. Что я сейчас сказала, Салли?

— Что когда–то ты была богата, а коли и так, хоть и не так, кончай выставлять меня голым задом на публику. Слушать–то я слушала, да так и не врубилась, кто там был сложен вчетверо — парень, рука или салфетка.

И эти две кретинки захихикали.

— Листок бумаги, черт вас задери, вы меня достали, девки, а на листке было написано: «Вы достойны большего, чем фальшивый ковбой, набитый кукурузой. Я буду ждать вас в 22.30 в погребке в Боле». И вместо подписи — таинственное «П».

Обе кобылы прыснули. Я улыбнулась. Ну вот, уже сказано.

— Я быстро огляделась. Обедающие обедали, девицы томно мечтали, старушки улыбались…

— Почему?

— Чтобы скрыть морщины. Предупреждаю, еще раз перебьете, и больше слова не услышите. Свою историю я могу рассказать и без вас.

— Передай–ка бутылку, — прошептала Квази.

Бутылка сделала круг, и я продолжила: