Читаем Додо полностью

Наверно, он понял, что я сейчас сорвусь, потому что вышел, не говоря ни слова и оставив дверь открытой. Я и не пыталась пораскинуть мозгами, в моем состоянии это было все равно что разглядывать себя в чугунную сковородку, но и на месте усидеть не могла, чем и воспользовалась, чтобы пошарить вокруг. В прошлый раз я не видела ничего, кроме Хуго.

Стены были завешаны афишами его фильмов. Казалось, Хуго успел поработать со всеми звездами Франции. Я распахнула дверцы двух встроенных шкафов позади письменного стола: там рядами выстроились папки, расставленные по годам. Открыла два других шкафа — то же самое, одни папки. Без указателя мне потребуется несколько месяцев, только чтобы понять, где что, и ничего не найти вдобавок. Хуго был хитрецом.

На письменном столе я обнаружила кожаный бювар, маленький будильник, — ого, скоро полночь, час преступлений, — и детскую фотографию Ксавье со щербатой улыбкой ребенка, потерявшего свои первые молочные зубы. Я перевернула фотографию лицом вниз и положила на стол, чтобы защитить его радостную невинность.

Как все запутано. Как же все это запутано. Я почти хотела, чтобы Берковье оказался Полем и все окончательно разъяснилось, пусть даже он растерзал бы меня на кусочки, и прощай, общество человеков.

Честное слово, учитывая все, что я знаю сейчас, было бы лучше для нас всех, и особенно для меня, если бы именно я стала первой жертвой, в ту ночь, у «Шоппи». Впрочем, как я всегда говорю, если б мы могли переписывать прошлое, оно точно стало б еще хуже.

Я устроилась в кресле Хуго, скрестила ноги на столе, откинула голову назад, будто закрыв глаза, я могла заставить исчезнуть ту ловушку, которую называют жизнью. А поскольку нас никогда и на пять минут не оставляют в покое, зазвонил телефон. Естественно, я сняла трубку и сказала «алло». Это было не самое любезное «алло», но после нескольких мгновений тишины на том конце повесили трубку.

Звон стаканов возвестил о возвращении адвоката. С осуждающим видом он поставил передо мной поднос — не знаю, относились ли его эмоции к моим ногам или к алкоголю. Мне было непросто налить стакан, но я умудрилась наполнить его до краев и осушить одним духом.

Мне сразу стало лучше, и я смогла искренне улыбнуться Линьеру–Берковье, который в ответ вжался в свое кресло.

Потом взял себя в руки, выпрямился, скрестил руки на коленях и, тяжко вздохнув, словно я была юной правонарушительницей, которая опять взялась за старое, несмотря на все усилия вернуть ее в нормальное общество, заявил:

— Ну, с чего вы вдруг решили превратить жизнь бедняги Хуго в сущий бардак? И после стольких–то лет?

Клянусь, я была настолько ошеломлена, что не нашлась, что ответить.

Я плеснула себе второй стакан, не пролив ни капли. Кстати, это было ореховое вино. Жуткая мерзость.

— Вы же не думали, что я дам себя угробить и даже не стану дергаться.

— Бедная моя Доротея, они не должны были вас выпускать.

— Хватит морочить мне голову: сумасшедшей я никогда не была. У меня и так нелегкая биография, не надо грузить ее еще и вашим враньем.

— Хуго всегда был слишком деликатен с вами. Правда заключается в том, что вы никогда не являлись образцом душевного равновесия. Человек, который признаётся в убийстве и не может вспомнить, куда подевался труп, — поверьте мне, такое не часто встречается.

— Верно, вот только трупа не было, как вам хорошо известно.

В комнате было не так жарко, чтобы объяснить капли пота на его лбу. Без всякого сомнения, моя несокрушимая логика действовала ему на нервы. На самом же деле я, как обычно, целилась на пару кабельтовых мимо цели.

— Не буду настаивать. Ну а сегодня откуда вы взяли эту несуразную мысль, будто вас пытаются убить?

— С потолка. Но, как заметил бы слепой, одна деталька мешается: трупы. Причем несколько трупов.

— Поверьте, Доротея, вы мне кажетесь вполне живой.

Все это с успокаивающей улыбкой и жутко напоминало наши прежние беседы.

У меня не было ни малейшего желания пересказывать ему всю историю с самого начала, хотя от надутых как индюки стряпчих моя поредевшая, но чувствительная шерсть всегда становилась дыбом.

— Мэтр Линьер, посмотрите мне в глаза и скажите, что не вы на этом самом месте обсуждали с Хуго мое убийство. И это не вам он объявил по телефону, что я клюнула на все его дерьмовые объяснения.

— Глаза в глаза — я это категорически отрицаю, бедная моя девочка.

Ну просто Миттеран и Ширак[21] без кинокамер, но я точно знала, что, в отличие от наших знаменитых прототипов, мы оба не врем. Кстати, его уверенность на какое–то время сбила меня с толку. Он добавил:

— Возможно, меня исключили из коллегии, хоть и не вполне справедливо, но можете мне поверить, я никогда не был замешан в убийстве.

Ослик боится палки. Он говорил правду.

Ладно, так мы и на йоту не продвинемся, а я начала уставать, да и какая, в сущности, разница? Я перешла на другой язык, чтобы вернее вывести его из себя.

— Слушай, Линьер, прижми очко, кончай вонять и четко ответь через верх на единственный вопрос, который меня волнует. Где Поль Кантер? Как мне его найти?