Что ж, не каждая ставка срывает куш: хоть я и была рада встрече с Йоханом, расследование забуксовало, не успев начаться. Я сделала огромное усилие, чтобы в очередной раз сервировать мое неоднократно подогретое блюдо, и завершила вопросом: не может ли Йохан, как следует постаравшись, припомнить, вдруг хоть кто–нибудь был огорчен исчезновением Поля? Одного вполне достаточно.

Напрасно он напрягал память при помощи череды стаканчиков, которые я только провожала глазами, сама не прикасаясь, — пришел он к тому же, с чего начал:

— Нет, никто его особо не любил. Вот уж кого легко заменить, так это игрока в покер. Можно бы порасспросить кое–кого из баб, но все они рано или поздно утешились. Да, еще один итальянец, наверно, тот же, которого ты видела, явился меня допекать, но вряд ли он ему добра желал, насколько я понял. — Он сделал паузу на стаканчик и добавил: — Он сказал только «Доротея», этот твой невидимка? Знаешь, я думаю, ты услышала Поля, потому что тебя изнутри грызет, что ты его убила. Ты всегда была слишком щепетильна, девочка моя.

И все потому, что я никогда не оставляла долгов. Нет, он меня совершенно не убедил, и я вогнала гвоздь поглубже — и в него, и в себя:

— А в тот же вечер мою заместительницу режут на кусочки. И как раз тогда Хуго заводит делишки с итальянцем, которому Поль задолжал деньги. Это ведь не галлюцинации.

Йохан отправился за следующей бутылкой, но на полпути его озарило:

— А если это итальянцы, которые решили, что ты убила Поля, чтобы увести их наличность? Им не прет, они все время попадают не на ту Доротею, но ведь всякий раз девиц вроде бы пытают? Может, чтобы заставить говорить?

— А послания?

— Тоже понятно. Это чтобы напугать тебя и заставить вернуть бабки.

— Йохан, двадцать лет спустя! Этот тип завязал, он же теперь кино снимает. А я бомж. Только в романах нищие оказываются тайными набобами. Но, мать твою — это я не тебе, Йохан, — у него же должна быть семья, как у любого другого, у Поля.

— По моим сведениям, они все остались в Югославии еще в те времена.

Я вдруг представила себя посреди сербо–хорватской заварухи, и это было так нелепо, что у меня заломило в висках. Что ж. Плохой прикуп. Я поцеловала его в щеку. Наверняка я узнаю правду слишком поздно, уже нос к носу со своим убийцей.

В конце концов, это тоже выход: мое убийство остановит резню.

А потом я вспомнила о свидании с Ксавье, и всякое желание изображать приманку исчезло.

Йохан отошел обратно к бару и вернулся с пушкой, которую всегда держал под стойкой. Он произнес краткую речь, и я сейчас попытаюсь ее восстановить, потому что потребленный алкоголь вымыл из его языка все согласные звуки:

— Если ты в опасности, бери, пригодится. Это «беретта», не абы что. И проще пареной репы. Так взводишь, так стреляешь.

Это пробудило во мне дурные воспоминания. Как показывает мой собственный пример, когда имеешь оружие, рано или поздно пускаешь его в ход. Если бы такие машинки оказались в свободной продаже, проблема перенаселенности решалась бы простым нажатием пальца. Эта была куда тяжелее той, что мне дал Хуго, но действовала так же.

Йохан слегка всплакнул, сжав меня в объятиях. Похоже на последнее прощание: очень обнадеживает. Он предложил мне переночевать в его бистро, но я спешила вернуться к приятелям. Я не слишком продвинулась, что естественно, когда возвращаешься в прошлое.

— Ее зовут «Вернись», — таковы были последние слова Йохана.

Их всех зовут «вернись», подумала я.

Мне пришлось подняться к площади Республики, чтобы поймать такси: залезая в машину, я все–таки проверила свои тылы. Не стоило наводить врага на убежище Робера.

17

Я далеко не самая пугливая, но логово Робера нагоняло такой страх, что волосы вставали дыбом вместе с кожей. Начнем с того, что улица служила помойкой всей парижской наркоты и была усыпана таким слоем шприцов и окровавленных ваток, что тротуар под ними можно было угадать только в приступе оптимизма. У дома номер 18 решетка была приоткрыта, открывая проход к импровизированной стоянке, на которой обретались две или три колымаги на ходу и несколько тщательно ободранных остовов. Стены были разрисованы во много слоев, а вокруг царила кладбищенская тишина.

Я пробиралась между кузовами, тщательно нащупывая проход то одной, то другой ногой, чтобы не наткнуться на препятствие, которое не рисковала увидеть, поскольку муниципальное освещение полностью игнорировало этот район.

Мой левый башмак наткнулся на что–то твердое и чуть рыхлое, я поддела это носком и отбросила подальше, но, очевидно, недостаточно далеко, потому что оно налетело на другую штуку и упало назад на какую–то неровную поверхность, та дернулась, заставив меня потерять равновесие. Я шлепнулась животом на лежащее тело, прижавшись щекой к холодной руке, которая шевельнулась и крепко вцепилась в меня.