В одно мгновение я пережила чудовищные роды в лечебнице, после суда, страдание, которое стало еще одной несправедливостью, огромный живот, который рос и рос, словно Поль в очередной раз взял надо мной верх, оставив мне эту живую опухоль, тяжкую, как укор. А я не желала раскаиваться. Я желала, чтобы из моего живота вырвали ту штуку, что там росла, эту гангрену, порожденную смертью и разъедающую мое нутро. Со всей жесткостью я призывала смерть забрать его еще до того, как он явится на свет — но нет, его защитили от моей жестокости, и он родился, раздирая меня, а я ни разу даже не взглянула на него, скрючившись в клубок оставшейся мне плоти, моей, а не его, этого вампира, питавшегося мной, но не ставшего ни моей плотью, ни моей кровью, а только плотью и кровью трупа. Я кричала, что не хотела и не хочу его. Они не слишком настаивали. В конце концов, я была сумасшедшей.

Эта сумасшедшая не представляла, что ее ждало страдание во сто крат непереносимей. Тогда я лишь приблизилась к началу нескончаемого траура, лишь предчувствовала рану, которой никогда не затянуться, и вся вина лежала лишь на мне самой. Я навсегда лишилась способности переносить течение дней, поглощаемых бесконечной пустотой разлуки: эта пустота жадно всасывала все радостное, спокойное, безмятежное, что могло меня коснуться. Я даже не могла решиться умереть, потому что это уже произошло. Самоубийство стало бы простым подтверждением моего свершившегося исчезновения. И Салли спасла меня. И я приняла ее выбор. Улица показалась мне достойной канвой моего временного выживания. Я не рассчитывала на искупление. Просто жизнь не стоила усилий, в отличие от Салли. Что до ребенка, он никогда не существовал.

И вот ребенок вернулся.

Не знаю, что стало с моим лицом, но оно подействовало на Хуго, вернув его лицу нормальное выражение, а голосу — прежний уравновешенный миролюбивый тон. Да, он решил усыновить это брошенное дитя, которое явилось чудесным воплощением самой несбыточной мечты, и любил его, как собственного сына, и воспитал, как принца. Ничто никогда не должно было омрачить жизнь этого спасенного чуда.

Поль был в курсе. Полю было плевать. Он не желал себя обременять. До того дня, когда он, остепенившись и почувствовав запах старости, решил, что наличие официального наследника, возможно, смягчит ужас неизбежного исчезновения. Он начал поговаривать о том, чтобы вернуть себе свою собственность. Достаточно было провести анализ крови, тест на отцовство. Малыш был красив, умен, хорошо воспитан, здоров. Поль наследовал идеальную игрушку в отличном состоянии. И действительно, его притязания напоминали каприз избалованного ребенка.

— Разумеется, об этом и речи быть не могло, ты сама понимаешь, Доротея. К тому же, Поль уже был мертв. Так что…

Так что Поль мог умереть во второй раз. Я была вне игры, и Ксавье оказывался окончательно отрезанным от своих корней. Я поняла, до какой степени Хуго было важно порвать со мной всяческие связи.

Уже зародившаяся безоглядная любовь вдруг расцвела, как огромный плотоядный цветок.

Теперь все было ясно. И все стало просто.

Я сказала:

— Я иду в комнату Ксавье. Буду его ждать.

Красавец Хуго стал похож на прогорклое масло, но мне было недосуг за него переживать. Это была горечь обобранного. Но он мог считать себя счастливчиком. Он получил куда больше, чем я, а я собиралась дать бесконечно больше, чем он.

Уже у двери я добавила кое–что, вроде бы очевидное, но случай — плохой помощник:

— Он не должен ничего знать.

Хуго перешел тот предел, откуда нет возврата. В полной прострации, обхватив голову руками, он бродил, потеряв удила, по следам потерянного прошлого. Маршрут мне был знаком, но ничем помочь я ему не могла.

Адвокат, которому потребовалось бы еще пару ведер, чтобы оросить заскорузлые фибры души, ответил за него:

— Конечно, Доротея. Чем меньше об этом будут говорить…

Мгновением позже я вошла в комнату, где все отныне было исполнено для меня смысла. Простыни хранили сон моего сына, подушка успокаивала его нахмуренный лоб, стол был свидетелем его бдений. Я полистала его конспекты, пробежала по названиям учебников. Ксавье учился на медицинском. Я коснулась зеркала и его тайн. Ковер впитывал влагу с его босых ног, еще мокрых после душа.

Я выдвинула ящик его стола — и дальше мне искать было нечего. На шелковом китайском переплете тетради в самом центре была наклеена крошечная мгновенная фотография той другой меня, девчонки с ветреной улыбкой и грустным взглядом, еще до того, как она втянула меня в водоворот своих безответственных поступков, за которые я сегодня держала ответ. И вполне заслуженно.

Я уселась у окна и принялась разглядывать клочок неба, на котором он развешивал свои мечты. Он, конечно, мечтал, раньше. Должен же он был когда–то мечтать, как мечтают невинные дети. Я была в комнате Ксавье, я ждала моего сына.

25

Когда дверь тихо отворилась, я осталась лежать с закрытыми глазами, желая прежде всего показать, что доверяю и принадлежу ему, иначе все остальное не имело бы смысла. Я признавала его свободу, принимая его безумие.