Читаем Додо полностью

— А камера предварительного заключения — это, по–твоему, не реальность? В камере нас было четверо. Маргарита Бриндуа, которая воровала еду для своих детей, мясо. Я не шучу. Хлеб ей, возможно, и простили бы, но мясо — кого она из себя строит, миллионершу, что ли — марш в тюрьму!.. Хочешь еще реальности? Еще там была Сюзанна Ришпен, обколотая вусмерть, она орала все ночи напролет, потому что ей не давали успокоительных таблеток. А еще Эва Ролен, старая рецидивистка, она воровала вещи из машин.

Салли посчитала на пальцах:

— Трое, как и нас.

— Нет, трое, как три мушкетера, а со мной будет четверо.

— Блин, До, ты это нарочно?

— Ладно, ладно, нас было четверо вместе со мной. Так пойдет? С единственной разницей, что я была довольна тем, что находилась в тюрьме. Мне это казалось справедливым. Остальным это справедливым не казалось, так что им было тяжелее. Вначале, когда меня привели, они на меня глянули — богатая цаца, которая ни черта не соображает. Но я оказалась не нудной. Я никогда не жаловалась, потому что, как уже говорила, была скорее довольна тем, что я в тюрьме, и гордилась, что сумела защитить Хуго. Что ж, мне пришлось рассказать им мою историю, и то, что она оказалась постельной, здорово их позабавило. Они меня успокоили, сказав, что суд к таким историям относится неплохо, считая их чем–то вроде французской культурной традиции. И они же посоветовали не говорить, что я беременна.

— Вот это да! От кого?

— Догадайся.

— Ребенок. Почему ты нам раньше о нем не сказала, До?

— Потому что я от него избавилась, представь себе.

— Вот дерьмо!

— Полностью с тобой согласна, Квази. Я не хотела говорить о нем, потому как знала, что начнутся разборки, но предупреждаю: если хоть кто–то из вас и хоть один–единственный раз о нем заговорит, я плюну на все, потому что это такое дело, то есть, я хочу сказать, это так…

Полная катастрофа. Слезы медленно подымались, и уже затопили горло, слова, дыхание, глаза, но Квази смотрела в сторону и ее «дерьмо» было обращено к жуткому красавчику Жеже, который приближался, спотыкаясь и цепляясь поочередно за каждое дерево на пути — великое чудо, спасшее меня от самого худшего.

Салли не могла двинуться с места, но она и так сидела рядом с Квази. Робер и я встали перед ними щитом.

Я не удивилась тому, что он нашел нас, потому что арабский телефон работает на улице куда лучше, чем все телефонные подстанции города.

— Не приближайся, Жеже. Квази теперь с нами.

Он попытался сфокусировать стеклянный взгляд.

— Кого Квази? — Он осекся, сраженный странной какофонией звуков, которые издал, и повторил, забавляясь: — Кого Квази, ко–ко, ква–ква, хо–хо, — растопырил руки, как птичьи крылья, и притопнул ногой, неуклюже подражая танцору фламенко. Мы наблюдали, как он зашатался, заваливаясь, как пугало у хибары бедняка, но в последний момент ему удалось расположить свою тушку вертикально. Только голова свешивалась. Всё вместе, включая позу, демонстрировало законы гравитации куда лучше, чем Ньютоново яблоко, вот только данное наглядное пособие еще пыталось шутить: — Ну, старая кошелка, опять пришла поплакаться в большую юбку имбецильной мамаши. Или унтер–офицерша и тебя сделала лесбиянкой, ты, вшивая сраная соска. Жалкая развалина, скатертью дорожка. Давай, подымайся!

Квази закрывала лицо пятерней, но сквозь расставленные пальцы могла все видеть. Ее плечи ходили ходуном, как «русские горки», и я уже предвидела мелодраму того же происхождения, когда ей удалось выдавить несколько слов, вроде «ну дает», и я поняла, что она давится от смеха, а поскольку от веселья до умиления расстояние в один пук, мне стало противно, и я отделилась от группы, дабы расчистить путь этой затасканной самке, которую ее экс–бывший заманивал призывами «vamos»[11], так напирая на «с», что едва не задохнулся.

Гнусные заигрывания продолжались.

— И куда ты меня поведешь?