«Прочь, прочь отсюда!» – твердила она про себя.

Только выбежав со двора, северянка немного успокоилась. Нужно было избавиться от франкской принцессы, неразумно было тащить ее за собой. Но Руна не смогла заставить себя оттолкнуть это дрожащее создание.

Монастырь Святого Амброзия, Нормандия, осень 936 года

Монахини в ужасе уставились на настоятельницу. Они не понимали, почему она отказывается от своего поста, что заставило ее принять такое решение.

Она была недостойна этого. Она должна хранить тайну.

Мать настоятельница не готова была открыть правду своим подопечным, сейчас они не добились бы от нее большего, чем пара туманных намеков. Поднявшись, она подала им знак выйти из трапезной.

В зале вновь зашумели. Вообще-то в монастыре запрещено было кричать, смех рассматривался как искушение дьявола, а проявление сильных чувств каралось. Теперь же никто не мог остановить сестер. Они кричали, бесновались, в трапезной звучал истерический смех. В проявлении сильных чувств не было недостатка. Матушка видела на лицах монахинь смятение, потрясение, изумление, страх, печаль, гнев.

И только сама она молчала.

Какое-то время аббатиса наблюдала за происходящим, а затем подняла руку – этот жест нередко позволял ей добиться большего, чем суровые слова. И на этот раз он оказал свое действие. Однако воцарившаяся тишина не имела ничего общего с благоговейным молчанием, необходимым для служения Господу. Это было напряженное, озлобленное безмолвие.

– Я прошу вас понять меня, – громко произнесла мать настоятельница. – И не сомневаться в моем решении.

И вновь изумление шепотом и шорохами прорвалось в трапезную, но на этот раз особого шума не было. Все взоры обратились к сестре-наместнице, которой предстояло говорить за всех монахинь этого монастыря.

– Вы сказали, – ее голос звучал звонко и отчетливо, – что недостойны этой должности, почтенная матушка. Но грех, сколь бы тяжким он ни был, можно искупить, если раскаяться в нем.

«Ах, если бы ты знала, – подумала аббатиса. – Если бы ты только знала… Всю свою жизнь я только и делала, что пыталась искупить свой грех. Разве я не каялась?»

Да, день за днем настоятельнице приходилось добиваться душевного покоя – с помощью молитвы, самообладания, строгой дисциплины. Ее жизнь была узкой тропинкой добра посреди зла – и это зло не другие привнесли в ее мир, нет, юно было порождением ее собственной души. Если не соблюдать осторожность, она сойдет с этой тропинки и провалится в зловонную трясину.

Но теперь Арвид был здесь и все изменилось, хотя мать настоятельница и сама еще не понимала, как именно.

Может быть, благодаря ему узкая тропинка стала шире. А может быть, она уже тонет в болоте зла.