Читаем Дочь пекаря полностью

Бабушка накрыла марципановые леденцы тонкими полосками пергамента, чтобы к утру в них не увязли мошки. Дедушка в кухне работал при свече; абажур измазан воском, и свет еще тусклее. На потолке висела лампочка, и Лилиан нащупала на стене выключатель, но потом передумала.

Она смотрела из тени, как дедушка раскатывает на доске тесто с черной патокой в гладкую, тонкую пленку. Потом берет форму-сердечко, кладет на тесто, нажимает.

Для последних покупателей сочельника у них уже была наготове дюжина пряников, расписанных глазурью, с рождественскими поздравлениями. Но эти пряники не для тех, кто платит. Это специальные сердечки с глазурными именами всех членов семьи.

Дедушка мурлыкал «Ночь тиха», вырезал и выкладывал пряники на противень. Все родные: Макс, Луана, Юлиус, Лилиан, Гейзель, Петер, Элси и Элберт. Он всегда выпекал восемь пряников, но четыре оставались висеть на елке. Их никто не ел, они черствели и становились как черепица.

Ее родители, Гейзель и Петер, погибли во время войны. Так говорила бабушка. Но дети чутки к слухам, тем более в Гармише, где все всех знают. Лилиан еще под стол пешком ходила, а подружки уже шептались про ее родителей. Ее одноклассница Рихель Шпрекельс, дочка Труди Абенд Шпрекельс, когда Лилиан осалила ее, играя в пятнашки, завопила:

– Так нечестно! Тебя тут вообще нет! Никто даже не знает, кто твой папа!

Дети примолкли. Догонялки сразу закончились.

– Мой папа – Петер, а мама – Гейзель! – защищалась Лилиан.

– Может, твоя мама и Гейзель, но моя мама сказала, что Петер Абенд – не твой папа! Она точно знает. Она его сестра! – С этими словами Рихель зачерпнула грязи и бросила в Лилиан, запачкав ей розовое платьице со сборками. Дети захихикали.

Лилиан пришла домой вся замаранная, и как бабушка ни отстирывала платье, пятна остались.

– Кто это сделал и почему? – спрашивала бабушка, но Лилиан не отвечала. Она не хотела говорить бабушке, что та солгала, и боялась услышать правду. Истина уколола ее глубоко, как может только истина, но она не хотела верить, пока не узнает точно.

Однако с того дня слова Рихель остались в ней: «Тебя тут вообще нет». А где она тогда должна быть и кто она такая? Значит, надо найти. Лилиан почти не дружила с одноклассниками, водилась только с дедушкой и бабушкой, с приветливыми покупателями в пекарне, с героями книг да письмами тети Элси.

Элси и Элберт жили в США, в чудесном штате Техас, где ковбои скакали на белых кобылах, а индейцы вязали цветные шали и красили их соками ягод. Так писала Элси. Письма ее были полны событий и красок: солнце пустыни раскаленным шаром валится за горизонт; блестящие зеленые ящерицы отдыхают в тени колючих кактусов; Рио-Гранде змеится в песчаных дюнах и кишит рептилиями и водоплавающими птицами, которые слетаются на водопой за много миль. Маленькая Лилиан просила бабушку почитать ей письма на ночь. Под шепот этих историй она мечтала об Элси и удивлялась, как это их маленькая ванильная рогулька может быть тем самым огромным месяцем в техасских небесах.

Все, что Элси описывала, было огромно, чудесно, не то что в Германии. Иногда Лилиан приходила в дикий восторг: Элси писала, как несется на коне галопом по прериям, а позади нагоняет песчаная буря и грохочет гром. Она взвизгивала под одеялом, а бабушка шикала: деда разбудишь! Она сразу наказала Лилиан никому не говорить об этих письмах.

– Это секрет, – объяснила она, и Лилиан согласилась. Она дорожила бабушкиным доверием.

Дедушка об Элси никогда не упоминал, а братец Юлиус, уезжая учиться в Мюнхен, сказал Лилиан, что Элси вряд ли вернется в Германию. Лилиан побаивалась перечить этому суровому молодому человеку. Он редко их навещал, и Лилиан не скучала по нему, хотя вслух никогда бы в этом не призналась. А вот по Элси скучала, хотя никогда ее не видела. Она сказала бабушке, что молится на ночь, чтобы Элси когда-нибудь вошла в двери пекарни. Бабушка ответила, что тоже об этом молится.

Когда в пекарню входила незнакомка, сердце Лилиан билось чаще и она с трудом принимала заказ, а покупательницы улыбались ее рассеянности, платили и уходили. Знать бы, как Элси выглядит, чтоб не разочаровываться каждый раз. В доме была лишь одна фотография матери и тети – две девочки под вишней. Лилиан так внимательно ее изучила, что знала точно, сколько веснушек на щеке у мамы и сколько зубов обнажила в улыбке Элси. В остальном она полагалась на письма.

В письмах Элси была добрая, ласковая и бесстрашная; и про маму Лилиан она знала больше всех на свете. Она писала о фотографии с вишней, рассказывала, о чем Гейзель мечтала и почему; и как Гейзель любила музыку и нарядные платья; и что она была самой красивой женщиной в Гармише и самой преданной сестрой. Лилиан хотелось, чтобы у нее тоже была сестра, и она часто играла, как будто кукла Тони, которую Элси прислала ей из Америки, – ее младшая сестренка. Бабушка сказала ей: зато у тебя есть брат Юлиус. Есть, конечно, да вот была бы в нем хоть капля братской любви. Лилиан цеплялась за то, что знала в точности: она наполовину Шмидт – и в этом нет сомнений.