Машину вела Синтия, а я рассеянно смотрел в боковое окно. Странно, думал я, очень странно. Странные вещи творились за ярким рекламным щитом, и это станет метафорой всего происшедшего: блестящее офицерство, безукоризненная форма и выправка, строгий порядок и воинская честь, словом, рыцари без страха и упрека, но если копнуть, найти нужную дверь, перед тобой откроется бездна морального разложения и чудовищного разврата — такого же грязного, как и постель Энн Кемпбелл.

Глава 7

Синтия вела машину, но внимание ее раздваивалось между дорогой и записной книжкой Энн Кемпбелл.

— Дай-ка мне, — сказал я.

Она кинула книгу мне на колени. Я стал перелистывать толстую дорогую настольную, но изрядно потрепанную тетрадь в твердом кожаном переплете, исписанную аккуратным почерком. На каждой странице значились имена, телефоны, адреса, многие из них зачеркнуты и заменены новыми: люди меняли места службы и соединения, страны и континенты, жен и мужей, умирали. В двух местах против вычеркнутых имен стояла пометка «пб» — «погиб в бою». Это была типичная телефонно-адресная книга офицера-служаки, охватывающая долгие времена и дальние расстояния, хотя не та дамская записная книжечка, которую я искал, но кое-кто из этой тетради наверняка знает подноготную Энн Кемпбелл. Будь в моем распоряжении два года, я опросил бы всех до единого. Ясно, что я должен передать тетрадь в нашу штаб-квартиру в Фоллз-Черч, где мой непосредственный начальник, полковник Карл Густав Хеллман, откроет ее, распорядится наделать копий и разослать по всему миру. В результате вырастет гора расшифрованных стенографических записей, протоколов, допросов, и она будет выше долговязого немца-зануды. Может быть, ему взбредет в голову прочитать ее, и тогда он надолго оставит меня в покое.

Несколько слов о моем начальнике. Карл Хеллман родился в немецкой семье, проживавшей недалеко от американской военной базы близ Франкфурта. Как многие голодные, обездоленные войной дети, он сделался любимцем полка и в итоге вступил в нашу армию, чтобы помочь родителям сводить концы с концами. В свое время в вооруженных силах США служило немало таких возвращенных к жизни германских янки, многие стали офицерами, иные служат и по сей день. Армии повезло, из них получились отличные офицеры. Но не повезло людям, которые у них под началом. Впрочем, что жаловаться. Карл — расторопный, преданный делу, исполнительный служака, корректный во всех смыслах этого слова. Единственная ошибка, какую я за ним знаю, состоит в том, что он полагает, будто я его люблю. Ошибаетесь, Карл, не люблю. Однако уважаю и могу доверить вам свою жизнь. Собственно, уже доверил.

Срочно требовалась какая-то зацепка, ключик, чтобы раскрыть и закрыть это дело до того, как полетят погоны и головы. Солдаты для того и существуют, чтобы убивать, но делать это они должны в соответствующей обстановке. Убийство же в собственных рядах — это плевок в лицо воинскому порядку и дисциплине. Оно размывает и без того тонкую грань между истошным, душераздирающим боевым кличем: «К чему зовет нас штык? Убей его, убей!» — и несением службы в гарнизонной части в мирное время. Хороший солдат должен уважать звание, пол и возраст — так говорится в «Карманном справочнике солдата».

Самое большее, на что я мог надеяться, что убийство совершено каким-нибудь штатским подонком с десятью годами отсидки за плечами. Самое худшее, что я мог вообразить, — это... м-м... кое-какие обстоятельства указывали на это, хотя не вполне ясно, на что.

Синтия, очевидно, думала об адресной книге Энн Кемпбелл, потому что спросила:

— А у нее было много знакомых и друзей?

— У тебя меньше?

— Не по служебной линии.

— Правильно.

В сущности, мы немного в стороне от армейской жизни, у нас и коллег, и приятелей поменьше. Во всем мире полицейские сбиваются в особые группы, а если ты принадлежишь к военным полицейским и временно находишься на особом задании, то и друзей у тебя мало, а отношения с противоположным полом носят напряженный характер, как и само задание.

Официально считается, что Мидленд находится в шести милях от Форт-Хадли, но, как я уже говорил, город разросся, от его южной окраины потянулись магазины с неоновыми витринами и вывесками, утопающие в зелени особняки и коттеджи, автостоянки и автозаправки. Город подступил к базе, так что ее главный пропускной пункт напоминал Бранденбургские ворота, отделяющие хаос и безвкусицу коммерческих предприятий от спартанского порядка. Дальше гражданские машины не пропускались.

У «мустанга» Синтии была гостевая наклейка на бампере, и военный полицейский, не потребовав документов, взмахом руки открыл нам проезд. Через несколько минут мы были в центре расположения части, где движение и парковка не намного свободнее, чем в деловых и развлекательных кварталах Мидленда.