Тамара Филипповна уходит, растерянно оглядываясь на Черданского. Из дома выходит Дорохов, присаживается на скамейку, обтирает мел с рукава.

Дорохов. И у повара тоже выиграл, даром, что он тут каждый день тренируется! А кии плохие — надо наклейки менять. Ну что, в город, что ли? Захватить?

Черданский. Если не возражаете.

Дорохов. Что же возражать, заедем ко мне, жена, наверное, чего-нибудь к вечеру сообразила, знает, что я весь день с народом. А при народе у меня закон — не пью. (Взглянув на Черданского.) Почему скучный?

Черданский. Опять Крылова со своими письмами допекала.

Дорохов. А ты, между прочим, к письмам будь повнимательней. Письма — они, знаешь! Вот, ведем с тобой в газете кампанию против склочников — и кое у кого наверху уже неплохое мнение складывается. А одна ошибка — и все можно подмочить, весь авторитет газеты! Ты учти это! (Встает.)

Черданский. Не беспокойтесь! Пока я это дело веду, авторитет газеты подмочить никому не дам! (После паузы.) Антон Андреевич! Хочу спросить тебя откровенно, по-товарищески: когда же наконец меня в обкоме утвердят?

Дорохов. Да, похоже, что скоро, — настроение вроде в твою пользу. (Направляется вместе с Черданским к калитке.)

Черданский останавливается, вглядывается вдаль.

Черданский. Санников!

Входит Санников.

Сергей Сергеевич, чтобы не забыть, — завтра прямо с утра вызовите телеграммой этого преподавателя, который дал нам материал к фельетону о Твердохлебове. Пусть приедет, и чем скорее, тем лучше.

Санников. А как его найти? Он говорил, что уезжает куда-то в отпуск.

Черданский. Что вы — дитё школьного возраста или газетчик? Он мне нужен — значит, найдите его.

Санников(неуверенно, но громко). Будет сделано. (Уходит.)

Когда Дорохов и Черданский скрываются за калиткой, в аллее с книгой в руках показывается Тамара Филипповна и долго смотрит им вслед. Из открытого окна доносятся звуки гитары и рояля. Захлопнув книгу и придерживая двумя пальцами краешек платья, Тамара Филипповна делает такое движение, словно она сейчас закружится в вальсе, но, опасливо взглянув на окна, снова раскрывает книжку и медленно, со своим обычным неприступно-жалким видом проходит мимо дома.

Картина вторая

Кабинет ответственного секретаря редакции. Письменный стол. Шкаф с энциклопедиями и комплектами газет за многие годы. Комплекты лежат еще и на подоконнике. К одной из стен придвинут вплотную длинный стол, тоже загроможденный комплектами газет. По другим стенам — полдюжины стульев. Письменный стол завален газетными полосами и гранками. Черданский работает за ним без пиджака. Поздний вечер.

Черданский(прикладывает к газетной полосе линейку строкомера). Еще двадцать строк надо сократить. (Ожесточенно черкает карандашом.)

Входит Акопов с перегнутой пополам газетной полосой в руках, в приподнятых на лоб очках.

Ну, что?

Акопов(садясь против него на стул и протягивая ему полосу, резко). Это я тебя спрашиваю, что? Ты что же с нашим материалом сделал?

Черданский. Сократил, что не влезало. Двадцать пять лет это делаю.

Акопов. Слушай, а ты читал статью? Или только сокращал? Ты же самую суть вырезал!

Черданский. Что было скучным, то и вырезал. Надо иногда и читателя пожалеть!

Акопов. А ты его лучше не жалей. А то он тебя за такую работу в конце концов так пожалеет!

Черданский(вставая). Знаешь что, Константин Акопович, не путай свой кабинет с моим и заседание партбюро с выпуском номера. Там последнее слово за тобой, а здесь, уж извини, — за мной!