Читаем Дни одиночества полностью

После первого бокала ее затронула я. Отто – хорошая собака, но лично я бы не стала держать его дома, овчарка страдает в городской квартире. Это муж настоял, он заботился о собаке да и о многом другом. Однако он оказался трусом, не способным выполнять свои обязанности. Мы ничего не знаем о людях, даже о тех, с кем делим нашу жизнь.

– Я знаю своего мужа не лучше, чем вас! – воскликнула я. Душа непостоянна как ветер, синьор Каррано, это вибрация голосовых связок, притязания на то, чтобы кем‐нибудь или чем‐нибудь казаться. Марио ушел от меня, сказала я ему, к двадцатилетней девчонке. Он встречался с ней все эти пять лет втайне от меня – двуличный человек, две маски, две параллельные жизни. А теперь он исчез, взвалив все на меня – своих детей, которых нужно воспитывать, дом, который нужно содержать, и еще собаку, этого дурня Отто. Я совершенно раздавлена. Этой ответственностью, естественно, чем же еще. До него мне нет никакого дела. Ответственность, которая прежде делилась на двоих, теперь вся на мне, я в ответе даже за то, чтобы сохранить наши отношения – “сохранить отношения”, какая банальность! Но почему я должна это делать? Я устала от банальностей! Вдобавок мне еще предстоит разобраться в том, где именно мы ошиблись. Потому что я обязана проделать этот мучительный анализ за нас двоих – ведь Марио не хочет копаться в себе, исправляться или начинать все заново! Он просто ослеплен этой блондинкой, а я ночи напролет подробно анализирую все пятнадцать лет нашего брака. Я готова выстраивать наши отношения заново, как только к нему вернется способность соображать. Если это вообще когда‐нибудь случится.

Каррано сидел рядом со мной на диване, прикрыв, насколько это ему удалось, голые ноги халатом. Неторопливо потягивая вино, не перебивая, он внимательно меня слушал. Я была совершенно уверена, что ни мои слова, ни мои эмоции не растрачены зря, поэтому ничуть не смутилась, когда из глаз у меня полились слезы. Я рыдала без всякого стыда, я была уверена, что он поймет, внутри у меня точно что‐то сдвинулось, приступ горя был таким сильным, что слезы казались мне кусочками хрусталя, который долго хранился в каком‐то тайнике, а теперь, от этого толчка боли, разлетелся на тысячи ранящих осколков. Больно было моим глазам, моему носу, но остановиться я не могла. Мало того: я разрыдалась еще пуще, потому что увидела, до чего разволновался Каррано – у него дрожала нижняя губа, а в глазах стояли слезы. Он пробормотал:

– Синьора, прошу вас, успокойтесь…

Меня тронула его чувствительность, не видя ничего от слез, я поставила на пол бокал и, чтобы утешить Каррано – на самом деле это я нуждалась в утешении, – придвинулась к нему поближе.

Ничего не сказав, он протянул мне бумажный носовой платок. Я шепотом пролепетала извинения. Я чувствовала себя совершенно никчемной. Он снова попросил, чтобы я успокоилась, ему было тягостно видеть мои страдания. Я вытерла глаза, нос, рот, я прильнула к нему – наконец‐то мне полегчало. Я нежно положила голову ему на грудь, а руку – на колени. Прежде я и помыслить не могла о том, чтобы этак вот вести себя с незнакомцем; я снова разрыдалась. Смущаясь, Каррано робко приобнял меня одной рукой за плечи. В квартире было тепло и тихо, и я перестала плакать. От усталости я закрыла глаза, мне хотелось спать.

– Можно я немного побуду здесь вот так? – спросила я, и ответ прозвучал едва слышно, как выдох.

– Да, – произнес он хрипло.

Наверное, я задремала. На какое‐то мгновение мне показалось, что я очутилась в комнате Карлы и Марио. В нос ударил сильный запах разгоряченных тел. В этот час они наверняка не спали, на влажных от пота простынях они жадно искали языками рты друг друга. Я вздрогнула. Что‐то коснулось моего затылка, может, это губы Каррано. Я недоуменно взглянула на него, он поцеловал меня в губы.

Сейчас‐то я знаю, что чувствовала, а в тот момент я находилась в полной растерянности. У меня было неприятное ощущение, будто он подал мне сигнал, которому я не могла противиться, и единственное, что мне оставалось – шаг за шагом окунаться в эту мерзость. На самом деле меня захлестывала ненависть к самой себе – за то, что я здесь, за то, что мне нет оправдания, за то, что я сама решила прийти сюда, за то, что, как мне казалось, я не могла уже отступить.

– Ну что, начнем? – спросила я притворно веселым тоном.

Его губы тронула неопределенная улыбка.

– Никто нас не принуждает.

– Даешь задний ход?

– Нет…