Читаем Дни одиночества полностью

Так как мобильный я разбила, я воспользовалась городским таксофоном и позвонила в телефонную компанию, чтобы решить проблему. Мне пообещали разобраться во всем как можно быстрее. Однако дни шли, а телефон по‐прежнему молчал. Я позвонила туда снова, я злилась, мой голос дрожал от ярости. Суть вопроса я изложила таким агрессивным тоном, что служащий надолго замолчал, а затем, сверившись с компьютером, заявил, что мой телефон отключен за неуплату.

Я вышла из себя и начала клясться своими детьми, что платила по счету; я принялась честить всех подряд – от рядовых работников до директоров, я говорила об их левантийской лени (именно так я и выразилась), о хронической неэффективности, я даже привела примеры мелкой и крупной коррупции в Италии, а закончила тем, что проорала: меня от вас тошнит! Повесив трубку и вернувшись домой, я проверила квитанции и убедилась, что была неправа – я таки забыла заплатить.

Деньги я внесла на другой же день, однако ничего не изменилось. На линии были сплошные помехи – в трубке точно ветер завывал, а гудок едва слышался. Я снова спустилась в бар и набрала номер телефонной компании – мне ответили, что, может быть, стоит поменять сам аппарат. Может быть. Взглянув на часы, я поняла, что все учреждения вот-вот закроются. Вне себя от злости я выскочила на улицу.

Я ехала по опустевшему августовскому городу – от жары было нечем дышать. Паркуясь, я стукнула несколько соседних машин. Выйдя из автомобиля, я направилась на улицу Меуччи, прямиком к полосатому мраморному фасаду большого здания, где располагалась телефонная компания. Окинув его недобрым взглядом, я, перескакивая через ступеньки, преодолела лестницу. За стойкой обнаружился милый мужчина, отнюдь не расположенный к ссорам. Я спросила, куда можно пожаловаться на многомесячное плохое обслуживание.

– Вот уже лет десять мы не принимаем абонентов, – ответил он.

– А кому мне жаловаться?

– Попробуйте позвонить.

– А если я хочу плюнуть кому‐то в лицо?

Он спокойно посоветовал мне обратиться в офис на улице Конфьенца, в ста метрах отсюда. Я помчалась туда так быстро, словно это был вопрос жизни и смерти, в последний раз я так бегала, когда мне было лет десять, как сейчас Джанни. Однако и тут меня поджидала неудача. Стеклянная дверь оказалась заперта. Я с силой рванула ее, не обращая внимания на надпись: “Дверь оборудована тревожной сигнализацией”. Тревожная сигнализация, что за глупость, да пускай она включается, эта сигнализация, пускай весь город, весь мир встревожится. Из окошка в стене слева высунулся неразговорчивый тип, который отделался от меня несколькими словами и снова исчез. Они больше не принимают посетителей, все свелось к безликому голосу, монитору компьютера, электронным письмам, банковским операциям; если кто‐то, сказал он ледяным тоном, хочет выпустить пар – увы, тут ему делать нечего.

У меня скрутило живот от досады, я снова пошла по улице, мне не хватало воздуха, я думала, что от слабости вот-вот упаду. Взгляд зацепился, словно за опору, за буквы мемориальной доски на здании напротив. Слова, не дающие упасть. “Из этого дома шагнул в жизнь призраком мечты поэт по имени Гвидо Гоццано, который из печали пустоты – ибо если пустота печальна, то и печаль пуста, – вознесся к Господу”. Слова с претензией на искусство – на искусство играть словами. Я пошла прочь, низко опустив голову, я боялась, что говорю сама с собой. Тип в окошке все еще наблюдал за мной; я ускорила шаг. Я никак не могла вспомнить, где оставила машину, это было совершенно неважно – вспомнить.

Бредя наугад, я миновала театр Альфьери и очутилась на улице Пьетро Микки. Растерянно осмотрелась по сторонам – машины тут точно не было. Зато перед витриной ювелирного магазина я увидела Марио и его новую подругу.

Понятия не имею, узнала ли я ее сразу. Почувствовала только, что меня точно ударили в грудь. Может, сначала я отметила лишь то, как она юна, юна настолько, что Марио рядом с ней выглядел стариком. Или же я обратила внимание на ее голубое платье из легкой ткани, вышедшее из моды, – из тех, что продаются в дорогих комиссионках. Платье не гармонировало с ее молодостью, но мягко окутывало все изгибы тела – длинную шею, грудь, талию, бедра. А может, я заметила ее светлые волосы, скрученные в жгут и закрепленные на затылке гребнем, что притягивал взгляд.

Не знаю.

Очевидно, мне понадобилось мысленно поработать ластиком, чтобы распознать в этом свежем лице двадцатилетней девушки угловатые, незрелые, еще детские черты Карлы – девчонки-подростка, из‐за которой в нашем браке пять лет назад случился кризис. Как только я поняла, кто это, в глаза мне бросились серьги, те самые, которые носила бабушка Марио, – мои серьги!

Они свисали с мочек, подчеркивая линию шеи, и подсвечивали ее улыбку, а мой муж обнимал ее за талию с гордостью собственника, и она опиралась на его плечо обнаженной рукой.

Время остановилось. Широким и уверенным шагом я пересекла улицу, мне не хотелось ни плакать, ни кричать, ни требовать объяснений. Я хотела лишь одного – крушить и ломать.