Читаем Дневник. Том 1 полностью

«Встаньте, идет господин мэр», — говорит нам служитель

мэрии в синей форме. Мы в большом зале с лепными украше

ниями, оклеенном ужасными обоями. Кресла, обитые потертым

лоснящимся бархатом, — трагические кресла. Гипсовый бюст

императора, поддерживаемый орлом, похожим на гуся. И ужас

ный мэр, мэр, который больше похож на нотариуса, — череп со

вершенно остроконечный, вид строгого священнодействующего

Прюдома, серьезный мэр из фарса в театре Пале-Рояль, наду

тый, как бука, и перетянутый своей трехцветной подпругой.

Я обвожу взглядом семью невесты: мать, братьев и самое

невесту. Ужас! Они стоят лесенкой, симметрично друг другу,

составляя как бы серию образцов идиотизма из книги Эски-

роля; * лица пересечены красными полосами, местами — багро

вые, местами мертвенно-бледные; огромный нос, глупый рот, на

дутые щеки, глаза расставлены слишком далеко, оттянуты к ви-

496

скам, как будто бог ударил этих людей кулаком в переносицу я

они от этого обалдели. И в глазах что-то страшное, какая-то

неподвижность и животная тупость. И эти черты становились

все заметнее, все безобразнее, передаваясь из поколения в по

коление, как в семье каких-то недоношенных клоунов, расслаб

ленных ублюдков, вплоть до самой невесты, которая бессмыс

ленно смотрит на зеленое сукно большого стола и на свое бу

дущее, как корова глядит на проходящий поезд. Наконец она

поставила свою подпись, — тут она покраснела, и у нее появи

лись какие-то признаки животной радости.

«Все», — сказал служитель мэрии в синей форме: слово,

вполне подходящее для завершения этой бездушной церемонии,

заключения брачного контракта, этой формальности американ

ского типа, которая привносит в законный брак дух Граждан

ского кодекса. Все! Сделка заключена. Мой кузен стал мужем

глупого чудовища, из идиотской семьи, идиотского происхож

дения; но зато шестьсот пятьдесят тысяч франков приданого...

Он сиял от радости!

24 апреля.

У Маньи.

Долгая беседа об абстрактных понятиях пространства и вре

мени, безумная смена галлюцинаций и гипотез. В конце кон

цов я слышу голос Бертело. Он говорит:

— Так как всякое тело, всякое движение производит хими

ческое воздействие на органические тела, с которыми оно хоть

на секунду находилось в контакте, то, быть может, все, с тех

пор как существует мир, сохранилось в своего рода фотографи

ческих снимках. Быть может, это единственный след, остаю

щийся от того, что мы промелькнули в вечности. И наука так

прогрессирует, совершает такие чудеса, что кто знает, не про

явит ли она когда-нибудь портрет Александра на скале, куда

упала когда-то его тень?

Флобер, присутствовавший на генеральной репетиции «Свя

того Бертрана» *, говорит, что Османн — настоящий режис

сер Водевиля, он указывает всем место и командует на сцене,

вставляет в пьесу слова; а в пьесе Феваля, после слов: «Такие

облигации, как облигации парижского муниципалитета» — при

бавил: «Но ведь облигации муниципалитета приносят большой

доход!» Префект департамента Сены рекламирует себя в своих

пьесах! < . . . >

32

Э. и Ж. де Гонкур, т. 1

497

Четверг, 27 апреля.

В субботу мы отдали нашу пьесу во Французский театр,

нисколько не надеясь и даже не помышляя о том, что она будет

принята. Вчера Тьерри должен был вернуть нам ее. В ответ на

наше письмо он прислал ее нам сегодня утром с запиской, в

которой спрашивает нас, почему мы не предлагаем нашу пьесу

во Французский театр.

Сегодня вечером мы явились туда. Он говорит о нашей пьесе

так, как будто есть возможность ее поставить. Он соглашается

сам прочесть ее для актеров и ослепляет нас, заранее распреде

ляя роли среди самых крупных имен Французского театра:

это — г-жа Плесси, Викториа, Гот, Брессан, Делоне.

Мы выходим без ума от счастья, в опьянении спускаемся

по лестнице, переглядываясь, как воры, только что ограбившие

какой-нибудь дом. Целых два часа мы ощущаем бешеную ра

дость, какая редко выпадала нам в жизни.

Бедная, милая пьеса об Анриетте! В прошлом году она по

лучила позорный отказ в Водевиле, а теперь ее приняли и об

ласкали здесь, — она напоминает мне красавицу, которая вы

прашивала пять франков на тротуаре, а потом вдруг нашла по

кровителя, в первую же ночь давшего ей сто тысяч франков на

покупку мебели!

Мы выходим без ума от радости, опьяненные, нам хочется

ходить, двигаться, мы идем на Елисейские поля, держа шляпу

в руке, разгоряченные, словно люди, только что взорвавшие ка

кой-нибудь банк, идем, жестикулируя, как эпилептики, обсуж

дая свое счастье... Наконец-то! Неужели нашу пьесу при

няли? А вдруг до тех пор кто-нибудь умрет — император, или

Тьерри, или мы сами?

Суббота, 6 мая.

Сегодня утром, очень рано, звонок. Мы не стали открывать.

В десять часов мне приносят письмо, на которое просят ответа:

это по поводу читки нашей пьесы во Французской Комедии...

Уже! Назначено на послезавтра.

Бегу во Французский театр. Меня принимает г-н Гийяр, он

говорит, что Тьерри можно застать только днем, что вечером

он запирается и размышляет над постановкой моей пьесы.

Днем мы заходим к Тьерри; мы полны надежды, заранее все

обдумываем, планируем. И на все это, словно капли ледяной