Читаем Дневник. Том 1 полностью

стическая обстановка, множество книг, литографий, эскизов

маслом, рисунков, фаянса. Маленький дом, садик, женщины,

маленькая девочка, маленькая собачка. В продолжение несколь

ких часов мы рассматриваем гравюры, а вокруг нас ходит,

смеется, кокетничает, задевает нас платьем толстенькая моло

дая певица, которую зовут мадемуазель Эрман. Нас окружает

атмосфера сердечности, добродушия, счастливой семьи. Все это

491

напомнило нам о некоторых артистических и буржуазных кру

гах XVIII века. Бывают минуты, когда на все это словно па

дают отсветы с картин Фрагонара.

Вечером, после обеда, в дверь заглянули три каких-то чело

века; увидев гостиную, женщин, они попятились и смущенно

удалились с неловкими поклонами. Я прошел вслед за ними в

мастерскую, куда они направились, чтобы сообщить Бюрти ка

кие-то сведения о некоем Суми, одном из их товарищей, кото

рый умер.

При свете лампы они показались мне мрачными и бедными.

На них были мягкие шляпы, старые плащи, как у людей, путе

шествующих в почтовых каретах. Они не сели, как будто стес

няясь садиться, и стояли, переминаясь с ноги на ногу или при

слонившись спиной к мебели. У них были голоса мастеровых,

попавших в хорошее общество, порочные и жеманные голоса

селадонов из предместья, которые произносят слова, не будучи

уверены в их орфографии, картавые голоса сутенеров. Все в

них выдавало отсутствие образования: от них так и разило тще

славным проходимцем, испорченным какими-то претензиями на

идеальное. Они сыпали фразами об искусстве, как будто это

были поговорки на жаргоне, заученные изречения, подсказан

ные кем-то мысли. Их лица, бледные и исхудавшие от нужды,

грязноватые из-за неряшливой простонародной бороды и тор

чащей жесткой шевелюры, выражали что-то злобное, что-то

ущербное — горечь, оставленную в наследие годами богемного

существования.

Я обратил внимание на одного из них. У него была некраси

вая голова, как будто топорной работы, грубая, тяжелая голова

каменотеса, с усами, точно у полицейского, и страшными

глазами. «Когда мы кончаем Школу, — сказал он, — мы словно

из железной проволоки. Только там, в Риме, начинаешь усваи

вать мягкие контуры». Это был Карпо, очень талантливый

скульптор. Двое других были из тех безымянных великих лю

дей, которых так много в искусстве. < . . . >

Зимняя заметка о казино Каде,

потерянная мною и недавно найденная

Тип женщины: женщина со светлыми, как пыль, волосами

и глазами черными, как чернила, обведенными синевой; ниж

няя губа немного свисает, а лицо все набелено. Ошалевшие фи

зиономии, какие видишь в глупом сне; они так густо покрыты

пудрой, что похожи на лица прокаженных, а губы красные,

492

выкрашенные кисточкой; шляпы превратились в простые ко

сынки на взбитых, как пена, волосах, утыканных цветами или

перетянутых нитками фальшивого жемчуга.

Брюнетка в желтой шляпе с лиловыми лентами. Сзади со

шляпы, как у новобранца, свисает четыре-пять лент. Типично

для всех: волосы падают на брови мелкими, круто завитыми

кудряшками, как будто на лбу кусок каракуля, а выше — ли

ния шляпы, слегка опущенной посредине. Типично: лба нет,

вид безумный, женщина превратилась в животное без мысли,

в какое-то странное существо. Она соблазняет не красотой, не

пикантностью, не грацией, а своим невероятным видом, своей

странностью, своим почти сверхъестественным туалетом, тем,

что все в ней противно природе и возбуждает порочные же

лания.

Танцоры, один из типов: писаки-неудачники, нечто вроде

молодых Гренгуаров, клерков в трауре — черные бархатные жи

леты и креповые перевязи на шляпах. Другой тип — нечто

вроде полишинелей-гробовщиков, зловещих паяцев.

Женщина в платье табачного цвета танцевала. Вид возбуж

денного животного, какая-то задорная коза; копна спутанных

волос, большие, широко расставленные глаза, вздернутый нос,

большой рот; из-под приподнятой верхней губы видны смею

щиеся зубы, — смех вакханки из убежища Сальпетриер. Она

ловко, в бешеном темпе, подкидывает над собой и вокруг себя

белые оборки своей юбки. Когда она наклоняется и как бы ны

ряет, подбрасывая вверх свой зад, облако юбок поднимается

над ней. Когда она бросается вперед во второй фигуре кадрили,

ее юбки превращаются в струи водоворота. Потом, движением

женщин с картин Ватто подобрав платье сзади, она порывисто

и задорно перегибается назад и, откинув голову, танцует, соб

рав всю юбку на спине, играя мускулами так, что по всему ее

телу беспрерывно бегут волны складок. Одно из ее па было

просто ужасно, когда она танцевала соло в фигуре кадрили.

Кружась в каком-то вакхическом угаре, она то и дело подни

мала ногу выше головы, обращая к небу гнусный взгляд, пол

ный издевательского вдохновения.

Это было не бесстыдство, это было кощунство. Все насмешки

Парижа над любовью, вся грязь и холодная циничность париж

ского арго, все слова, которыми оплевывается и растапты

вается любовная страсть, словно воплощены в танце этих ног,

словно звучат в мимике этого лица. Все гнусные слова оборван

цев: «Фраер! Твою сестру! О, ла ла!» — все это как будто вы