Читаем Дневник. Том 1 полностью

ребенка. А потом... Ах, слушай, тут началось самое ужасное,

я закрыла глаза! Ей стали вкладывать огромные тампоны; они

входили все и исчезали там!.. А потом, когда их вытаскивали,

казалось, будто потрошат рыбу... просто дыра, милочка!

Наконец ее зашили, скрепили все это нитками и зажимами...

Уверяю тебя, если я проживу даже сто лет, все равно никогда

не забуду, что такое кесарево сечение!

— А как эта несчастная чувствует себя сейчас? — спросила

вторая акушерка.

— Неплохо... Но вот увидишь, с ней будет то же, что и с дру

гими... Через два или три дня у нее начнется столбняк. Сначала

ей будут разжимать зубы ножом, а потом придется выломать

их, чтобы заставить ее пить».

23 октября.

В наш век все превращается в способ делать карьеру: фи

лантропия, огородничество, рыбоводство. Сегодня я прочел в

газете о том, что существует жюри дегустации устриц. Вы ду

маете, это для того, чтобы удостоиться диплома гастронома или

лакомки? Нет, для того, чтобы со временем получить какую-ни

будь государственную должность, а при меньшем честолюбии —

орден. < . . . >

478

Сегодня вечером мы из любопытства зашли в тот погребок,

который наш дядя де Курмон сдает за восемь тысяч франков, —

в «Кофейню слепых», один из последних остатков Пале-Рояля

и старых парижских увеселений.

Это низкий и душный погреб с двумя аркадами, где сидят

люди в шапках и фуражках, — так и кажется, что эти люди на

пятьдесят лет старше тех, кто ходит сейчас над нашими голо

сами. Они как будто только что узнали о победе при Аустерлице

или вернулись с похорон генерала Фуа. Среди них — последний

дикарь в диадеме из перьев, тоскующий по родине барабанщик

с тяжелыми, усталыми веками; он бьет в барабан с каким-то

предельным меланхолическим равнодушием. Слепые, молодые

и старые, с темными тенями в глазницах, под газовыми

рожками, свет которых бьет им прямо в лицо, автоматически

играют что-то крикливое и жалобное, как будто оплакивают

солнце. < . . . >

24 октября.

Движение, жесты, жизнь, составлявшие особенность драма

тических произведений, появились в романе только начиная с

Дидро. До него существовали диалоги, но не было романа.

После Бальзака роман уже не имеет ничего общего с тем,

что наши отцы понимали под этим словом. Современный роман

создается по документам, рассказанным автору или наблюден

ным им в действительности, так же как история создается по

написанным документам.

Историки — это те, кто рассказывает о прошлом, рома

нисты — те, кто рассказывает о настоящем. < . . . >

25 октября.

< . . . > Все эти дни — скука, уныние на душе, разочарование

в вещах и людях, болезненное отвращение к жизни, депрессия

воли и мысли.

После того как закончишь книгу, всегда бывает словно

убыль, словно отлив способности активно мыслить и дей

ствовать. Чувствуешь себя так, как будто исторг из себя

некую часть своей души, своего мозга. Это, вероятно, похоже

на слабость, упадок сил, какие женщина ощущает после

родов.

И потом, чем дальше, тем невыносимее кажется нам плос

кая и тошнотворная жизнь. Дурацкие неприятности с правиль

ной последовательностью, с мещанской тупостью сменяют в ней

479

друг друга, и даже горести, даже оскорбления не приносят нам

ничего непредвиденного. День за днем, с утра до вечера, прохо

дит без всяких неожиданностей, без всяких приключений. Воз

никает вопрос: зачем мы продолжаем существовать и зачем ну

жен завтрашний день?

Все оскорбляет нас, все действует нам на нервы: наша

эпоха, наши друзья, все, что мы читаем, все, что мы слышим.

В средние века было общество шутов, нам же кажется, что мы

живем в обществе простофиль и подписчиков на газеты и жур

налы. Голова у нас гудит от шума, производимого успехами

глупцов. И повсюду успех опускается до уровня, где все низ

менно. Развлечь нас могла бы только какая-нибудь несусветная

катавасия, такая, чтобы весь мир несколько дней плясал вниз

головой.

При этом мы совершенно ясно видим неблагодарность на

шей отвратительной и обожаемой профессии — литературы, ко

торая мучит нас, словно любовница, способная отдаваться слу

гам; мы сознаем, что выбиваемся из сил, что, стараясь выразить

словами свое самое сокровенное, мы можем надеяться только

на оскорбления вместо награды; вчера «Деба» как обухом уда

рили по нашей «Рене Мопрен», и чем же? «Приданым Сюзет-

ты» Фьеве; * мы испытываем горечь оттого, что нас не только

не признают, но даже не отличают от первого встречного, от

карманника, который слямзил наши мысли, наш стиль, наши

книги.

А ко всему еще тело у нас ощущает такую же усталость и

такое же отвращение, как и дух. Нас мучит тошнота, безволие,

утомление. И так одолевает тоска, что один из нас в конце кон

цов ложится спать, а другой принимает слабительное.

27 октября.

Я отдыхал в книжной лавке Франса, как вдруг вошел щуп

лый молодой человек, с изможденным лицом, с мелкими рез

кими чертами, одетый в рабочую блузу, с каскеткой на голове.

Он требует «Процесс Бабефа». Франс осведомляется, не пришел

ли он по поручению какого-нибудь книготорговца. «Я не по

сыльный», — отвечает он сухо. По его блузе вьется золотая це