Читаем Дневник. Том 1 полностью

кости ни из-за своей ночи, ни из-за своего горшка.

18 июня.

< . . . > Здесь, с молодым провинциальным дворянчиком, уче

ником художника-анималиста Палицци, — какая-то женщина,

его любовница. Эту женщину я изучаю, потому что, по-моему,

463

она, физически и нравственно, — тип обитательницы публичного

дома, независимо от того, была она там или нет.

У нее маленький, узенький, выпуклый лоб, густые неров

ные брови, сросшиеся у переносицы; нос тонкий, но вульгар

ный, со вздернутым кончиком; небольшой рот, ямочки на ще

ках, когда она смеется; зубы белые, широко расставленные,

как бы опиленные; на скулах иногда проступает румянец ка

кого-то кирпичного оттенка, выдающий скверное пищеварение,

привычку питаться всякой гадостью; кожа грубоватая, в кра

пинках, еще сохранившая старый загар, — кожа простой дере

венской женщины, несмотря на ухищрения парижской парфю

мерии. Волосы высоко взбиты, зачесаны кверху и густо напо

мажены; чувствуется, как они грубы, эти волосы, придающие

ей сходство с ярко раскрашенными женскими портретами в ра

мочках, которые можно получить в виде премии при покупке

печенья. В сущности — ничего некрасивого; но все говорит о

низости происхождения и о второсортности.

Она ходит по утрам в черной юбке и белой кофте, с желтой

косынкой поверх нее, ужасной желтой косынкой проститутки;

зачастую — в шлепанцах на босу ногу.

У нее пошлая и, так сказать, публичная любезность жен

щины, готовой на все. Она всем учтиво говорит «сударь», как

выдрессированная. Своего любовника она называет «Крошка».

И в этой любезности — никакого кокетства, никакого желания

произвести впечатление, взволновать, завлечь мужчину, ничего

от инстинктивных уловок парижанки.

За столом она просит подать литровую кружку и пьет

только из нее, — потому что, объясняет она, это ей напоминает

детство, когда она наливала себе вино из бочки.

Она говорит «преятно», «простынь», «яблок». А вечером

она вам советует зажмурить глаза, чтоб увидать на Луне «Иуду

с корзиной капусты». Она любит передразнивать местное наре

чие своего края: «Мои робятки». Это ее способ забавлять и

смешить.

Иногда у нее бывает совершенно отсутствующий вид, как

у крестьянина, который спит с открытыми глазами, не переста

вая править своей тележкой. Она много спит, и днем и ночью.

Вечером, как только зажигают свет, она немедленно ложится.

Она, как корова, предается в полдень сиесте. Рассвет будит быв

шую крестьянку. Она тискает своего ребенка, тетешкает его,

слоняется с ним по комнате, шьет, сидя в постели. Она говорит:

«Если б я была богата, я научилась бы не спать по вечерам».

В деревне ее буколические удовольствия сводятся к тому, что

464

она вдруг принимается ворошить сено или лазит на вишневые

деревья. Ее единственная страсть — салат. На прогулке она

обирает вишенники и горох.

Говоря с вами, она следит глазами за служанкой, которая

подает кушанье. Ее так и тянет к людям ее круга, и она то и

дело заглядывает на кухню. Мужчина не составляет ей компа

нии; как и всякой деревенской женщине, ей необходима для об

щения женская среда.

Ей импонирует знатное имя, бумага с дворянским гербом.

В театре самыми важными актерами ей кажутся те, которые

играют королей и королев.

Она целомудренна, не способна возбуждать, как бы лишена

пола. Она никак не действует на чувства мужчины. Вокруг нее

ни малейшей крупицы сладострастья. В ее речах, дерзких и

вольных, никакого намека на отношения полов. Ничто в ней

не дразнит желанья. Кажется, что, выходя из спальни своего

любовника, она оставляет там свой пол как орудие труда.

Она не обидчива, всегда в хорошем настроении. Никогда не

сердится. Лишь иногда, в душную предгрозовую погоду, она

ворчит, испытывая смутное недовольство ребенка, которому хо

чется спать.

У нее есть сестра — монахиня, и сестра — горничная.

Никакой стыдливости, она мочится стоя, как животное.

Она так рассказала мне свою историю. Она — из Морвана,

близ Шато-Шинона. В детстве эта маленькая крестьянка была

мелкой хищницей и воровкой. Ее считали почти одержимой.

Сделав что-либо плохое, она, чтоб наказать себя самое, шла с

раскаяньем туда, где согрешила, но... опять принималась за

прежнее!

В двенадцать лет она свела знакомство с местной гадалкой,

бывшей маркитанткой, а затем — проституткой, затем, в старо

сти, нищенкой, которая бродила теперь с котомкой и корзинкой.

Девочка обчистила своих родителей, чтобы заплатить гадалке.

Она украла свиное сало, муку, солонину; нужно было пятна

дцать фунтов сала, чтобы узнать свою участь. Женщина ей

предсказала, что у нее будет семеро детей, что она семь раз

съездит в Париж и умрет тридцати лет. Кончилось тем, что все

стало известно, и прежние кражи, и самая последняя, и ее вы

секли крапивой, да так, что весь зад изволдырили!

Несколько лет спустя она попала в какой-то городок, за

стойку кофейни, куда приходили все тамошние судейские. Ее

сманил королевский прокурор, привез в Отэн, в гостиницу, и за

пер там на ключ, оставляя у двери слугу на время своих отлу-

30 Э. и Ж. де Гонкур, т. 1

465

чек. Но в один прекрасный день она, по ее словам, отвинтила