Читаем Дневник. Том 1 полностью

раскаяние, такое мучительное чувство своей вины, что в этом

аду, куда все дальше и дальше толкали ее неутолимые желания,

ей нужно было забыться, уйти от самой себя, — и она стала

пить, пить, лишь бы не думать о том, что будет завтра, не пом

нить о том, что мучит сегодня, чтобы хоть на несколько часов

погрузиться в полное бесчувствие, в то полуобморочное состоя

ние, в которое она впадала порой с утра, когда, убирая постели,

бывало, сваливалась на одну из них и уже не в силах была

подняться до самого вечера!

Какую щемящую тоску, какой ужас она таила в себе!

Несчастная! Как обливалось, должно быть, ее сердце кровью,

как терзала ее совесть — и сколько было постоянных оснований,

сколько причин, сколько поводов для этого! Прежде всего, ее

не могли не преследовать временами мысли о боге, о запахе

серы в преисподней, о геенне огненной. А постоянная, жалив

шая ее по всякому поводу ревность; а презрение мужчин, ко

торые очень скоро, вероятно, переставали скрывать свое отно

шение к безобразной ее внешности; а ревность к новым любов

ницам — всем этим женщинам, которые хвостом ходили за

сыном владелицы молочной лавки... И вот она так стала глу

шить вино, что однажды дома, мертвецки пьяная, упала на пол

и у нее сделался выкидыш! Как ужасна эта правда, обнажив

шаяся под сорванным покровом; мы словно вскрываем женский

труп и внутри его исследуем отвратительную язву.

Теперь, когда мне кое-что рассказали, я могу представить

себе все, что она выстрадала за эти последние десять лет. Лю-

24*

371

бовное безумие, в которое она бросалась очертя голову; страх

перед нами — вдруг мы догадаемся или получим анонимное

письмо; вечное опасение, что мы обнаружим недостачу денег;

ужас при мысли, что ее выдаст кто-нибудь из поставщиков;

эти запои, такие изнурительные, так истощившие ее тело, что

она превратилась чуть ли не в девяностолетнюю старуху; созна

ние, что она, всегда такая гордая, опозорила себя связью

с любовником соседской служанки, этой воровки, этой мерзавки,

которую она всегда презирала; и при всем этом беспокойстве

из-за денег — презрение мужчин, ссоры из-за ревности, припадки

безумного отчаяния, навязчивые мысли о самоубийстве, — ведь

однажды я оттащил ее от окна, из которого она высунулась так,

что чуть не вывалилась на мостовую; и, наконец, эти приступы

слез, как нам казалось, беспричинных; а в то же время — глу

бочайшая, кровная привязанность к нам обоим, беспредельная

преданность — если бы понадобилось, она бы жизни для нас

не пожалела.

Но какая сила воли, какой характер, какая невероятная,

беспримерная скрытность — так хранить свою тайну, все свои

тайны, так глубоко прятать их, что даже мы, с нашим умением

наблюдать, ничего не видели, не слышали, даже во время тех

нервных припадков, которые случались с нею у меня на глазах

после возвращения из молочной лавки. Свою тайну она хранила

до самой смерти, надеясь, должно быть, унести ее с собой в мо

гилу, так глубоко она ее запрятала!

И подумать только, отчего умерла эта несчастная женщина?

Оттого, что восемь месяцев тому назад, зимой, подстерегая

своего любовника — сына владелицы молочной лавки, того са

мого, который обобрал ее и бросил, — она провела всю ночь

где-то на Монмартре, под окном первого этажа, чтобы узнать,

с кем он ей изменяет. После этой ночи она вернулась про

мокшая до нитки, подхватив плеврит, который и свел ее в

могилу.

Бедная, бедная! Мы простили ей. И больше того — заглянув

в эту бездну страданий, куда она была низвергнута своими про

стонародными альфонсами, мы испытываем к ней жалость. Мы

полны сострадания к ней; но вместе с тем жестокое это разо

блачение родило в нас чувство глубокой горечи. Мы вспомнили

нашу мать, такую чистую, для которой мы были всем на свете;

и тут же, возвращаясь мыслью к Розе, которую мы считали

преданной нам всем сердцем, невольно почувствовали ка

кое-то разочарование — нет, не все в этом сердце принадлежало

нам. И недоверие ко всему женскому полу закралось в наши

372

души — и это навсегда. Нам стало страшно при мысли о двой

ном дне женской души, о чудовищной, гениальной способности

женщины лгать.

21 августа.

Мы говорим о Розе, об этой злополучной натуре, в которой

чахотка сочеталась с истерией, — о том, что стремление ее к

счастью, ее жажда любить, ее преданность и самоотвержен

ность не находили применения в общепринятых условиях

жизни, и она, таким образом, была обречена на то, чтобы искать

выхода своим человеческим чувствам в распутстве, почти гра

ничившем с буйным помешательством.

23 августа.

При виде пальмы в ресторане Петерса: все, что приходит

с Востока, — в особенности растения, — кажется созданным ру

ками художника, а в Европе вся природа выглядит так, словно

ее изготовили на фабрике.

У Петерса рядом с нами обедает Клоден. Готье, только что

возвратившийся с открытия железной дороги в Алжире,

неистово бранит железные дороги, которые уродуют пейзажи,

бранит прогресс, утилитаристов, цивилизацию, для которой

арабы — это дикари, инженеров, выпускников Политехнической

Школы, — словом, всех, кто так или иначе насаждает «нормаль