Читаем Дневник. Том 1 полностью

Здесь покоится весь старый Париж начиная с 1520 года,

следы жизни стольких горожан, оставивших лишь свою тень на

этих клочках бумаги. Все нагромождены друг на друга, спрес

сованы вместе — поколение за поколением: «Родился...», «Всту

пил в брак...», «Скончался...» — в этих трех словах биографии

стольких покойников, память о которых ныне стала тленом.

А старик с лицом, серым, как пыль на старых книгах, бро

дит среди всего этого, копается, ищет; он раскрывает одну

книгу за другой, он словно носом чует, где найти чье-нибудь

рождение, чью-нибудь смерть; он находит имя человека по до

гадке, по приметам, подобно тому как находят родник; он бро

дит среди всего этого, словно здешний домовой, — высокий,

20 Э. и Ж. до Гонкур, т. 1

305

большой и дряхлый, похожий на фигуру Времени с какой-ни

будь старинной картины; а за ним ходит его кот — белый, как

все животные, обитающие в жилищах Смерти, как белые мыши

на кладбищах. Все это производит большое впечатление, словно

ты находишься в катакомбах.

Право же, до нас историки никогда не обращались к пер

воисточникам. И вот тому маленькое доказательство: дата

рождения и дата смерти жены Буше до сих пор указывались

неправильно — они противоречат актам.

Жизнь была бы совершенно невыносима, если бы отдельные

личности действовали так же несправедливо, как государство,

и человек так же обкрадывал человека, как это делает оно.

Вот какое зло причинило мне государство с тех пор, как я

живу на белом свете. Я близорук и негоден для военной слу

жбы, но годен, чтобы заплатить две тысячи франков, — государ

ство отнимает их у меня, чтобы дать мне замену. Я писатель,

но у меня независимый нрав, — государство сажает меня на

скамью подсудимых. Я землевладелец, — государство в течение

двух лет забирает у меня под каким-то предлогом половину

моего дохода. У меня есть имя, — государство готово украсть

его у меня *. <...>

21 апреля.

У Флобера видел Фейдо; он удручен: его пьеса о бирже *

отвергнута решительно повсюду — говорят, она не своевре

менна. Тьерри будто бы сказал ему: «Знаете, почему вам отка

зывают? У вас слишком большой талант». — «Я приведу эти

слова в предисловии к пьесе», — ответил Фейдо. Мне редко

приходилось видеть, чтобы человек так беззастенчиво называл

сам себя великим. Бывают люди, гордые, как львы. Фейдо кра

суется, как лошадь.

После его ухода Флобер советуется с нами по поводу одной

главы своего «Карфагена». Это описание поля битвы, перечис

ление всяческих ужасов. Очень явственно проглядывает здесь

влияние двух писателей — де Сада и Шатобриана. Та же на

пряженность, что и в «Мучениках». Произведение поразитель

ное по писательской изобретательности, плод великого долго

терпенья. Но в целом — фальшь.

Потом мы говорим о том, как трудно написать фразу и при

дать ей ритм. Ритм — одно из главных наших пристрастий и

предмет постоянных забот; но у Флобера это доходит до идоло

поклонства. О книге он судит только после того, как читает ее

306

вслух: есть в ней ритм или нет? И если она не подогнана к

движению человеческих легких, то ни черта не стоит. Своим

вибрирующим голосом, от громовых раскатов которого звенят

все бронзовые предметы в комнате, он напевно декламирует

отрывок из шатобриановских «Мучеников». «Вот это ритм, а?

Не правда ли, словно дуэт скрипки и флейты... И поверьте, все

знаменитые тексты знамениты именно потому, что обладают

ритмом. Это относится даже к фарсу, — вспомните мольеров-

ского «Господина де Пурсоньяка» или роль господина Пургона

во «Мнимом больном». — И своим зычным голосом он читает

всю эту сцену.

Вчера встреча с Мишле. Говорили о наших «Любовницах»,

о веке Людовика XV и эпохе Регентства. «Помилуйте, да ведь

Регентство кажется просто временем высокой нравственности

по сравнению с тем, что творилось при дворе Людовика XIV,

со всем этим противоестественным развратом!» Регентство было

возвращением к природе? Да это просто собачья свадьба, только

и всего...

По поводу своей книги «Священник, женщина», которая как

раз выходит сейчас в новом издании: «Говоря откровенно, мы,

романтики, большие мерзавцы: ведь это мы окутали деревен

ского кюре поэтической дымкой, принялись идеализировать его.

А нужно было всегда показывать его смешным, изображать его

грязным... Взгляните-ка на великих философов XVIII века, на

Вольтера, — у него священник всегда грязен».

Воскресенье, 28 апреля.

У Флобера.

Еще до того, как идти со своей «Госпожой Бовари» к Леви,

он предложил ее Жакотт е и «Либрери Нувель». Жакотте за

явил: «Книга недурная, чеканная. Но все же вы не можете рас

считывать на такой успех, как у Амеде Ашара. В этом году мне

навряд ли удастся издать ваш роман».

— Чеканная! — рычит Флобер. — Ну, не наглость ли это со

стороны какого-то издателя! Его дело — наживаться на книгах,

а не судить о них. Вот за что ценю Леви — тот никогда не по

зволит себе сказать что-либо о моей книге.

Обедали с Сен-Виктором в проезде Оперы. Клоден расска

зывал о шаржах Вашетта, сына бывшего владельца ресторана.

Говорит, шаржи его полны необычайного юмора и выдумки.

В области фантазии — это второй Анри Монье. Создал тип не