Читаем Дневник. 2010 год полностью

9 ноября, вторник. Утром пришлось ехать сначала в Дом журналистов, а потом уже в институт. В Домжуре состоялось заседание коллегии по жалобам на прессу. На этот раз пожаловался бывший преподаватель физкультуры в Академии тонкой химической технологии им. Ломоносова Александр Алексеевич Плескачев, и сразу на две газеты - на «МК» и на «Известия». Вначале вся ситуация у меня вызвала даже брезгливость. Преподаватель брал за зачеты по физкультуре взятки, был изобличен, судим, какое-то время отбыл на поселении, освобожден, собственно, все закончилось, забудьте. Сидел перед нами шестидесятилетний человек и требовал, казалось бы, мелкое: чтобы «Известия», напечатавшие официальное сообщение, объяснили ему возникновение заголовка «Любовь к взяткам обернулась для столичного преподавателя четырьмя годами тюрьмы», а «МК» - приблизительно такие же вольные красоты стиля и возникновение еще одной - всего в «МК» по тому делу было три заметки - «промежуточной» газетной информации, которая, по мнению Плескачева, сыграла в его судебном процессе некую детонирующую роль. Мы, сидящие за столом, все время просили быть ближе к сути дела, то есть газетной публикации, а вот сидящий напротив нас все время склонялся рассказать сложности процесса над ним. В деле его действительно просматривались какие-то неувязки. Вскоре выяснилось, что суд был и впрямь настолько странноват, что им заинтересовалась знаменитая передача «Человек и закон». С неохотой мы стали передачу, записанную на диске, смотреть. Вот тут все и сошлось. С моей точки зрения, человека осудили не вполне справедливо. Если вкратце - кому-то понадобилось это место, кому-то понадобился зал, в котором преподаватель, специалист по каратэ, вел свою секцию. И это был вольный или невольный случай, когда средства массовой информации стали фактически орудием преступления. Как-то все сразу подобрели к жалобщику, мелькнула мысль о том, что поверженный человек продолжает сражаться за свою честь…

Особое впечатление от всего этого оставляет суд. На экране, кстати, показали молодого следователя. Надо не забывать, что каждый из нас в любой момент может оказаться в руках подобных людей. Плескачев, кстати, сказал, что он попал еще и под волну борьбы со взяточничеством в вузе.

Из Домжура шел пешком. К счастью, из дома я прихватил бутерброд с отварной говядиной, по дороге его съел, а уже в институте выпил чашку кофе из автомата. Буквально за несколько минут до семинара забежал на кафедру Царевой, там уже второй день празднуют день рождения З.М. Кочетковой - успел ухватить еще два куска торта.

Семинар первого и пятого курсов, на котором обсуждали повесть Марка Максимова, прошел также во всеобщем молчании, как в свое время обсуждение Саши Нелюбы. Кстати, большинство семинаристов материал Максимова так и не прочли. Некоторые осилили только три-четыре страницы. Самые заядлые мои разговорники и любители чистого искусства - Нелюба, Матвеева, Абрамова, Травников, Савранская - просто не пришли. Для меня повесть Максимова - пустой, а может быть, и болезненный звук. У него о себе, как мне кажется, самые высокие представления. Я пять лет ему талдычу: ближе к жизни, меньше Томаса Манна, ближе к себе и к своей стране. Юра после семинара спросил у меня: «Еврей ли Марк?» Я ответил: «Не знаю». У дотошного Юры к этому вопросу особое отношение…

Перед обсуждением я раздал всем по листочку бумаги и попросил высказаться о повести Марка. Теперь буду разбираться. Первой свой отчет сдала Ксения:

«Прочитала все, но:

1.Вдумчиво и основательно 25-30 страниц.

2.Следующие 30 страниц - мучительно и слезно.

3.Последние 20 страниц - по диагонали (я против самонасилия).

Первое и самое верное впечатление: эталон многословия.

Считаю, что нужно нещадно урезать наполовину (а то и больше). За счет громады лишнего создается фальшивая глубина

О чем:

Путешествие во сне и наяву аморфного аутичного Родиона. «Дорога из никуда в никуда». Могло бы получиться хорошо, но получился странный винегрет».

Но хватит о грустном, тем более что порция, которую я одним махом, при чтении, наметил в воспоминаниях Леонида Иванова в альманахе «Проза с автографом», подходит к концу: