И мать-отец детектива Уисли упала — спиной вперёд, — в тёмную пропасть, ведущую назад, в переплетение трубок и боль измученного тела. Но на этот раз он не сожалела об этом. Ведь у него было ответственное задание: передать слова ангела своему сыну, Люси.

Ибо найти девочку могла только она, его сын, лучший детектив Нью-Йорка.

Отец-мать открыла глаза, готовая увидеть над собой заботливые лица реаниматологов. Однако на сей раз реаниматологов не было. Ибо лицо человека, склонившегося над ним, ничем не напоминало лицо реаниматолога.

— Ну что, — спросил неизвестный, одетый в зелёное — живой?

Несчастная больной кивнул. Трубки и провода заколыхались.

— Живой, значит. А зачем? — продолжил непонятный человек.

Мать-отец Уисли прищурилась, пытаясь рассмотреть говорящего получше.

— Я задал вопрос, — повторил человек. — Ты жив. А зачем? В этом есть какой-нибудь смысл? Если ты будешь играть в молчанку, — добавил он, — я, пожалуй, перережу вон ту трубочку. А если и дальше будешь молчать, выдерну вон тот проводок. И так дальше, пока не сдохнешь. Так что соображай быстрее.

— Я должна… должен… должно… — прохрипела отец-мать.

— Сколько? — поинтересовался человек в зелёном, пережимая пальцами трубочку от какого-то прибора. — И кому?

— Сказать… — ответила отец-мать, чувствуя, что её телу не хватает чего-то важного.

Пальцы разжались.

— Должен сказать? Ну так говори.

— Надо… найти девочку… — отец-мать почувствовала, что вот-вот умрёт снова, и попыталась зацепиться краешком гаснущего сознания за жизнь.

— Девочку, говоришь? С девочками много возни, — задумчиво протянул зелёный. — Вот сейчас мне как раз пришлось повозиться с одной девочкой.

— Надо найти девочку, — отец-мать Люси с трудом выталкивала из себя слова, — Агагу хватило всего одной ночи… Лос-Ужос…

— Что-что? Э-э, парень, ты, похоже, лезешь в чужие дела, — озабоченно сказал зелёный. — Давай-ка обратно, — он взялся за пучок проводов и трубок.

— Одной ночи, а бедствия были неисчисли… — угасая, пробормотала отец-мать.

Умирая в очередной — и наконец-то в последний — раз, он успела подумать, что не оправдал доверия, и врата света отныне закрыты для него. Потому что его последние слова услышал не его сын-дочь, а преступник.

Но на сей раз никаких ангелов, преграждающих путь, не было. Был лишь чистый свет горнего милосердия — радужный поток, мост в новую жизнь. Он поняла, что прощена, и ринулась в животворный источник бесконечного обновления.

…В палате тревожно запищал кардиограф. Его стрелка замерла в крайнем положении, показывая отсутствие сердечной активности.

— Ну, сейчас набегут, — недовольно сказал человек в зелёном и двинулся к двери.

На мгновение он задержался, увидев на полу маленький блестящий ключ. Он остановился, как бы прислушиваясь к какому-то внутреннему голосу.

— Чего? — сказал он куда-то в пустоту.

Раздался невнятный звук: будто что-то пробурчало в животе.

— Ну, — сказал человек в зелёном, — если тебе это зачем-то надо…

Потом наклонился и осторожно, двумя пальцами, подобрал вещицу и завернул в медицинскую салфетку.

ГЛАВА 11

— Деточка, — вздохнул Иеремия Амадей Каин Буллшитман, начальник отдела, жуя сигару и рассматривая портрет Джорджа Вашингтона. — Это дело не для тебя.

Люси промолчала. Она всё ещё не могла привыкнуть к мысли, что её папы-мамы больше нет. Холод одиночества — худшего из лекарств, которым нас пичкает жизнь — ещё не просквозил её душу. Но она чувствовала, как изнутри подступает огромная боль невосполнимой утраты, боль, которая угрожает затопить остров здравого рассудка, поглотить питающую её душу родники любви и ответственности.

— Я хочу вести это дело, — сказала она, чтобы хоть что-то сказать. Но, сказав, она почувствовала, что сказала нужные слова. Да, она должна расследовать убийство своего отца-матери. Найти убийцу и поступить с ним по закону. Может быть, даже отправить в тюрьму, если он вдруг окажется достаточно вменяемым.

— Девочка, — сказал Носорог, — я всё понимаю. Но это противоречит инструкции. Ты заинтересованное лицо. Ты не можешь вести дело, в котором лично заинтересована.

Уисли упрямо наклонила голову, сжимая кулачки. Она не нарушала инструкций — когда речь не шла о жизни и смерти. Но сейчас речь шла именно о жизни и смерти.

— Мою папу убили, — повторила она. — Я хочу найти этого ублюдка и надрать ему задницу. Кстати, — вспомнила она о том, что происходило с ней в последнее время, — похоже, меня пытаются убрать с дороги.

— Как? — спросил Буллшитман, продолжая жевать сигару. Он не курил, с тех самых пор, как его двоюродный брат умер в семьдесят два года от рака лёгких, потому что в тринадцатилетнем возрасте однажды затянулся чужой сигаретой. Но и отказаться от табака совсем он не смог: сказывалась многолетняя привычка.

— На меня трижды падали тяжёлые предметы. Кирпич, камень, какая-то железка… — начала перечислять Люси, уже понимая, что говорит это напрасно.

— Падали предметы? Откуда? — Буллшитман откусил прожёванный кусок сигары и съел его, закусив извлечённой из верхнего ящика стола ментоловой папироской.

— Не знаю. Наверное, сверху, — пожала плечами Люси.