Читаем Дитя пламени полностью

— Что ты хочешь сказать? Выбрала меня среди других? Каких других?

Казалось, она удивлена этой вспышкой гнева.

— Разве не принято среди людей создавать союзы, основываясь на происхождении, плодовитости и имеющейся собственности? Не это ли ты сам сейчас делаешь, Генри? — Она указала на Адельхейд. — Когда впервые я вернулась в этот мир, много лет назад, я отправилась искать того, чье имя известно даже среди моего народа. Это человек, которого вы называете император Тейлефер. Но он умер к тому времени, когда я пришла на Землю, и не оставил после себя потомков мужского пола. Я не могла создать союз со смертным человеком. Я должна была найти бессмертного. Много времени я провела в поисках такого человека. Из всех принцев этих земель вендийского происхождения я искала самого сильного. Поэтому я подумала, что ты именно тот человек, которого я ищу.

Генрих покраснел от переполнявшей его ярости, но голос не выдал того раздражения, которое полыхало, как пламя, в его сузившихся глазах.

— Должно быть, я неправильно понял нашу связь. Я думал, это была взаимная страсть, и ты была настолько благородна, что поклялась в том, что наш ребенок был такой же частью меня, как и тебя. То есть ребенок имеет право на корону, наследуя мне и моему отцу. Правильно ли я понимаю, что ты преследовала совершенно другие цели? Ты так долго и усердно искала меня — или любого другого принца знатного рода — и выбрала меня среди остальных только из-за силы и мощи королевства, которым я должен был править?

— Разве вы поступаете по-другому, когда создаете союзы? — Казалось, Алия была поставлена в тупик.- Если речь идет о деле огромной важности, разве ты не станешь заключать сделку и связываться с теми союзниками, которые помогут достичь наибольшей выгоды в твоем собственном деле?

Генрих нервно рассмеялся.

— Знала ли ты об этом важном деле тогда, Алия, когда впервые повстречала меня на дороге в Дарр? Как ясно помню я ту ночь.

Она показала на сад, темный в сгустившихся сумерках, только тусклый свет луны и звезд едва освещал его. В зале слуги зажгли многочисленные канделябры. Фигуры святой Геклы на гобеленовых полотнах мерцали в золотом отблеске свечей. Ее короны были вышиты серебряными нитями, но в падающем на них свете они горели, как раскаленная луна.

— Какое другое важное дело, кроме зачатия дитяти? Разве не это мы оба понимали?

— Да, это то, чего желал я. Я прекрасно понимал, почему мне был необходим ребенок, даже если страсть к тебе уходила на второй план. Но я никогда даже не мог подумать, что ты также хочешь ребенка, — проговорил он с горечью в голосе. — Ты так быстро и легко покинула нас. Зачем ты так страстно хотела ребенка, если бросила его, когда он был еще младенцем?

Она прошла вперед, так что оказалась полностью освещена четырьмя канделябрами, сделанными в виде голов дракона, которые висели на потолке, заливая светом центр залы. Несмотря на ее тунику, было видно, что она чужестранка, так не похожая на людей.

— В нем соединились мой народ и твой народ.

— Соединились?

— Если есть кто-то между нами, в ком течет и твоя, и моя кровь, значит, есть надежда на мир.

Фортунатус хотел что-то сказать, но Росвита крепко сжала рукой его запястье, заставляя соблюдать тишину, тогда как вокруг них послышался шепот среди приближенных Генриха, все были поставлены в тупик ее словами.

Зачем бы стал народ Алии искать мира, когда они больше не живут на Земле и, возможно, никогда больше не вернутся. Алия однажды появилась среди них около двадцати пяти лет назад и затем так же внезапно исчезла, только чтобы появиться сейчас, ничуть не изменившись за прошедшие годы.

Но за эти долгие годы изменения не обошли стороной Генриха. Он вынул обрывок одежды цвета ржавчины и с яростным триумфом показал его Алии. Она отпрянула, и такая тоска читалась в ее глазах, будто один лишь взгляд на этот клочок ткани причинял ей физическую боль.

— Все время я носил этот клочок одежды с собой, у сердца, как напоминание о той любви, которую я испытывал к тебе! — В этих словах Росвита услышала молодого Генри, который, придя к власти, не знал, что с ней делать, а не зрелого Генриха этих дней, такого уверенного и жесткого, никогда не теряющего над собой контроль. — Ты никогда не любила меня, не так ли?

— Нет. — Гнев, исходящий от него, натолкнулся на неприступную скалу ее холодности и самообладания, как на стены дамбы. — Я дала клятву на совете перед моим народом, что пожертвую собой ради долга, пойду на то, чтобы родить дитя, в котором течет кровь обоих народов.

Как только смысл сказанного дошел до него, он усилием воли превратил свое лицо в подобие каменной маски, полной надменного, высокомерного достоинства, больше подходящей для правителя.

— С какой целью?