Читаем Димитрий Самозванец полностью

— И я так думаю, — отвечал Борис, — но надобно с точностью узнать, откуда именно вышли эти толки. Я надеюсь, что от твоего зоркого глаза не укроется истина.

— Я выжму признание из камня, — сказал боярин, — только дай мне волю, великий государь. Сего дня же всех в Сыскной приказ и в пытку!

— Не горячись, Семен! этим все испортишь, — сказал государь, — я не хочу этому делу придать важность, обратив на него внимание розыском, преследованием, заключением в темницы. Нет, надобно сделать все потихоньку, чтоб в Москве даже не знали, что мы производим следствие. Богатых купцов Конева и Тараканова должно под каким-нибудь предлогом выманить за город, отправить в дорогу, а в пути перехватить и привесть ночью в Москву. Стрельца выслать, будто с ссыльным, в дальний город; других людей надобно также как-нибудь схватить и припрятать, так, чтоб никак не догадались, что они взяты в Тайный сыскной приказ. Понимаешь меня, Семен? Тихо, чинно, без шуму, без соблазна! Более всего помни, что схваченным к допросу следует вперить: что я ничего не знаю об этом, что они заключены без моего ведома, одною твоею властью, по твоим подозрениям. Когда же доберемся до правды, виновных ты накажешь, а правых я помилую, пожурив тебя перед людьми за самоуправство и наградив тайком по-царски за верное исполнение моего поручения.

— Великий государь! надейся на меня, как на самого себя. Все сделаю, как хочешь и как велишь, — отвечал боярин.

— Как ты думаешь, Семен, неужели возможно, чтоб Димитрий-царевич в самом деле был жив? — спросил государь.

— Я знаю только, что он не должен быть жив! — отвечал боярин.

— Это так, — возразил Борис, — но я спрашиваю: неужели известие о его смерти в Угличе несправедливо; неужели он спасся… то есть, неужели он не умертвил сам себя?

— Качалова, Битяговского и Ждановой нет в живых, но столько людей видели труп царевича, хоронили его, скрепили свидетельство свое подписью и крестным целованием, что сомневаться не должно, — сказал боярин. — Впрочем, я стою на одном: сказано народу, что царевич погиб, так нет и не должно быть царевича Димитрия!

— Странное дело! — сказал государь. — Как могла родиться мысль, что царевич жив, после стольких лет всеобщей уверенности в его смерти? Злые люди разглашали разные вести о роде его смерти — это другое дело! Подозревать можно всякого. Но что он жив — это непостижимо! Неужели мог явиться человек столь дерзновенный, чтоб назвать себя царевичем? Нет! Это невозможно, совершенно невозможно, не правда ли?

— И я так думаю, что это одни слухи, — отвечал боярин. — Надобно быть безумным, чтоб подумать только назваться царевичем! Кто в здравом уме захочет добровольно подставить сердце под нож…

— Молчи ты с своими ножами! — сказал царь гневно. Потом, помолчав, продолжал — Странно, непостижимо! как можно выдумать это? С чего они это взяли! — Борис, прошед несколько раз по комнате, сел в кресла, потупил глаза и сказал тихим голосом: — Я знаю, Семен, что ты не живешь с своею женою, что у тебя есть любовница…

— Виноват, государь, помилуй! — воскликнул боярин, бросившись к ногам Бориса.

— Не в том дело, не в том дело, Семен! — сказал государь. — Встань и выслушай до конца. Я знаю, что у тебя есть любовница, Федосья, которая, говорят, упражняется в чернокнижестве, предсказывает будущее, угадывает чужие тайны, если успеет дотронуться до человека; наводит недуги шепотом и лечит заговариванием, имеет какие-то талисманы, которые приносят счастье… Правда ли это?

— Великий государь! Правда, что Федосья гадает, предсказывает, но не может угадывать чужих тайн; не наводит недугов, не имеет талисманов. В этом клянусь тебе. У меня одно средство к узнанию тайны — пытка!

— Не бойся! ты думаешь, может быть, что я опасаюсь, чтоб она не узнала моих тайн. У меня перед тобою все открыто, любезный мой свойственник Семен Никитич; но я хотел бы, чтоб она поворожила мне, предсказала будущее, и, если можно, не зная, что ворожит для меня[113]. Видела ли она меня когда?

— Видела, государь, и знает тебя давно, — отвечал боярин, — ничего не хочу скрывать перед тобою. Но ты можешь смело положиться на ее скромность.

— Хорошо, пусть будет по-твоему, — сказал царь. — Итак, предуведомь ее и завтра, как смеркнется, приходи ко мне; мы вместе тайком пойдем к ней. Где она живет?

— Через дом от меня, — сказал боярин.

— Теперь ступай, Семен, и начни сыскное дело, — сказал царь, — только, пожалуйста, без шуму. Помни, что птиц ловят тихомолком, а только на больших зверей нападают с криком и шумом.

Боярин поклонился и хотел выйти.