Читаем Димитрий Самозванец полностью

— Не в твоей власти! — возразил шут. — Плохо, кормилец! Ну, так сделай, чтоб я не старелся. Красные девицы называют уж меня старым чертом, хотя я и подстригаю бороду.

— Глупец! Ты просишь невозможного, — сказал царь, развеселившись. Шут почесал голову и сказал:

— Так сделай, по крайней мере, чтоб я смеялся, когда хочется плакать.

^— И этого не могу, — отвечал царь, улыбаясь.

— Так что же ты можешь, кормилец? — спросил шут, подбоченясь.

— Могу велеть тебя побить порядком и проморить голодом, чтоб ты не врал пустяков, — сказал царь весело.

— Можешь побить, а не можешь сделать, чтоб было не больно, когда бьют; можешь проморить голодом, а не можешь сделать, чтоб я ел и пил один за сотню, — сказал шут. — Невеликая же радость тебе, кормилец! Впрямь, я был дурак, что завидовал тебе, думая, что ты все можешь сделать, что захочешь! Твой сын Федька дал мне пять алтын: на, возьми, батько; может быть, тебе надобно более, нежели мне. Ты кормишь и поишь целые сотни дармоедов, а тебя никто не потчевает: я никого не кормлю, не пою, а меня же все потчевают даром. — Шут протянул руку с деньгами.

— Спасибо, Кирюшка! — сказал царь, смеясь, — мне не надобно денег.

— Так что ж тебе надобно? — спросил шут.

— Мне ничего не надобно: я все имею, чего пожелаю, — отвечал царь.

— Так, стало быть, тебе и желать нечего и радоваться нельзя, когда получишь, чего хотелось! — сказал шут, сложив руки крестом. — Дурак я был, что завидовал тебе, думая, что ты, сидя один, размышляешь, чего бы захотеть да как бы достать; а после веселишься, когда получишь!

Царь призадумался и сказал про себя: «Недаром умные люди делают глупости, когда и дураки умно рассуждают». Потом, обратясь к шуту, примолвил:

— А ты чего бы хотел?

— Новую пару платья, такую, как ты подарил Сеньке Годунову, который вдвое глупее меня. Он всегда сердится, хоть его никто не бьет, напротив, сам бьет других; а я смеюсь, хоть меня все щиплют, как опаренную курицу. Хочу иметь коня с сбруей, чтоб разъезжать по Москве, как твой немец доктор, который чванится тем, что ему больные показывают язык; а мне так высовывают язык и здоровые. Хочу, чтоб ты дал мне вотчину, как князю Ваське Шуйскому. Не мудрено сгибать ему прямую спину, когда и мой горб гнется дугою перед тобой. Хочу, чтоб ты пожаловал меня стольником[112], как князя Тимошку Трубецкого, за вранье. Я заслужил более, потому что вру тебе втрое больше. Вот видишь, что я лучше всех твоих жалованных и так хочу…

— Постой, довольно, довольно! Радуйся же теперь, что ты многого желаешь. Не получишь ничего! — сказал царь, принужденно улыбаясь.

— Так подари хоть полтиной! — сказал шут, протянув руку.

Царь взял со стола полтину и дал шуту.

— Выторговал, выторговал! — воскликнул Кирюшка, запрыгав по комнате. — Послушай, отец родной, не гневайся, а твои бояре умнее тебя. Я у них выучился мастерски просить, а у тебя не хочу учиться бестолково давать. За твою полтину повторю тебе сказку, которую я сказал за гривну Ваньке Мстиславскому. Жила-была дойная корова; все нагибались перед и и, чтоб доить молоко, а она думала, что ей кланяются. Вот и вся недолга! Мы, бедные, обираем вас, богатых; веселимся на ваш счет и платим вам поклонами. Вот и ты грустишь от того, что тебе нечего и не у кого просить и не перед кем кланяться. Прощай, кормилец, пойду протру глаза твоей полтине, она у тебя, чай, прислепла в темном углу.

Шут поклонился и вышел. Борис Федорович посмотрел ему вслед и сказал про себя: «Вот как правда пробивается сквозь грубую оболочку дурачества. Право, этот шут счастлив! Если б мне было не стыдно самого себя — я бы мог в тяжкие мои минуты позавидовать Кирюшке!»

Борис Федорович прошелся несколько раз по комнате, потом сел за свой письменный стол и стал перебирать бумаги. Сторожевой постельник вошел в дверь, низко поклонился царю и сказал:

— Боярин князь Василий Иванович Шуйский просит позволения бить челом тебе, великому государю, и переговорить о весьма важном деле, не терпящем отлагательства.

— Проведи его ко мне, — отвечал государь и продолжал перебирать бумаги.

Князь Василий Иванович вошел в палату, помолился, наклонился до земли царю и остановился возле дверей.

— Что скажешь, князь Василий? — спросил государь.

— Великий государь, — отвечал Шуйский, — в народе носится весть ужасная. Будучи предан тебе душою, я поспешил к тебе с донесением. Распространились слухи, что царевич Димитрий Иванович — жив!

— Жив! — воскликнул Борис, приподнявшись быстро со стула и побледнев, как полотно. Помолчав несколько, царь сказал: — Князь Василий! подумал ли ты о своей голове?

— Государь! я твой головою и животами, — отвечал Шуйский, — и без вины виноват, если усердие мое к извещению тебя о народных толках ты почитаешь виною. Но я готов целовать крест, что ни делом, ни волею не участвую в сем злом умысле и, услышав сегодня сию весть, тотчас поспешил к тебе, великому государю, чтоб действовать, как ты прикажешь.

Борис Федорович сел в кресла, принял спокойный вид и сказал:

— Расскажи мне подробно, как и от кого ты услышал эту нелепую весть.

Боярин отвечал: