Читаем Дикие лебеди полностью

Сычуаньцы слабо представляли себе размах террора в Пекине. В Сычуани бесчинства происходили в меньшем объеме отчасти благодаря тому, что Группа по делам культурной революции не подстрекала местных хунвэйбинов напрямую. К тому же провинциальная полиция проигнорировала указания своего пекинского министра Се и отказалась выдать хунвэйбинам «классовых врагов». Тем не менее молодежь в Сычуани, как и повсюду, брала пример с пекинской. Так же, как по всему Китаю, происходили упорядоченные беспорядки. Хунвэйбины, возможно, грабили дома, которые им позволялось громить, но редко обворовывали магазины. Большинство отраслей, включая торговлю, почту и транспорт, работали нормально.

В моей школе хунвэйбинский отряд сформировали 16 августа при участии «красных охранников» из Пекина. Я притворялась больной, скрывалась дома от политических собраний и устрашающих лозунгов и узнала о создании организации лишь через два дня, когда меня вызвали по телефону «участвовать в Великой пролетарской культурной революции». В школе я заметила, что многие гордо носят красные повязки с золотыми иероглифами «красный охранник».

В те дни только возникшие хунвэйбины пользовались неимоверным престижем «внуков Мао». Разумеется, я должна была вступить в отряд; я немедленно подала заявление командиру хунвэйбинов нашего класса — пятнадцатилетнему мальчику, который искал моего общества, но в моем присутствии неизменно начинал вести себя робко и неловко.

Я не могла понять, как Гэну удалось стать хунвэйбином; он не рассказывал о своих занятиях. Однако не возникало сомнений, что принимали в основном детей высших чиновников. Школьную организацию возглавлял один из сыновей комиссара Ли, первого партсекретаря Сычуани. Я явно подходила: мало кто из учеников мог предъявить отца высокопоставленнее, чем у меня. Однако Гэн сообщил мне по секрету, что я слишком нежная и «неактивная» и должна сначала закалить характер.

С июня по неписаному правилу все обязаны были находиться в школе двадцать четыре часа в сутки, чтобы всецело посвятить себя «культурной революции». Я, одна из немногих, раньше это правило нарушала, но теперь опасалась прогуливать. Мальчики спали в классах, освобождая девочкам места в общежитии. Не–хунвэйбины прикреплялись к хунвэйбинским отрядам и вместе с ними участвовали в различных мероприятиях.

Через день после возвращения в школу я отправилась вместе с несколькими десятками других детей менять названия улиц на более «революционные». Я жила на Торговой улице; мы обсуждали, как ее переименовать. Одни предлагали — «Дорога маяков», чтобы подчеркнуть роль руководства нашей провинции; другие — «улица Слуг народа», потому что Мао велел чиновникам служить народу. В конце концов мы ушли ни с чем, потому что не смогли решить ключевую задачу: табличка с названием улицы висела слишком высоко. Насколько я знаю, никто к этому делу не возвращался.

В Пекине хунвэйбины выказывали гораздо больше рвения. Мы слышали об их успехах: английское посольство находилось теперь на «улице Борьбы с империализмом», советское — на «улице Борьбы с ревизионизмом».

В Чэнду улицы сменяли прежние названия — «Пять поколений под одной крышей» (конфуцианская добродетель), «Тополь и ива зеленеют» (зеленый цвет не революционный), «Яшмовый дракон» (символ власти феодализма) — на новые: «Разрушай старое», «Алеет восток», «улица Революции». Табличку знаменитого ресторана «Дуновение благоуханного ветра» разбили вдребезги. Теперь он стал «Запахом пороха».

Несколько дней пребывал в хаосе транспорт. Красный цвет, разумеется, должен был означать не «стоп» — это было слишком контрреволюционно, — а только «вперед». Кроме того, правостороннее движение следовало сменить на левостороннее. В течение нескольких дней мы сгоняли полицейских с их постов и сами регулировали транспорт. Меня поставили на углу улицы указывать велосипедистам, что ездить теперь нужно по левой стороне. В Чэнду машин и светофоров было мало, но на нескольких больших перекрестках творился кавардак. В конце концов благодаря Чжоу Эньлаю старые правила восстановились — ему удалось убедить вождей пекинских хунвэйбинов. Молодежь нашла этому объяснение: одна хунвэйбинка из нашей школы поведала мне, что в Англии транспорт ходит слева, поэтому у нас он должен ходить справа, символизируя борьбу с империализмом. Про Америку она не вспомнила.

В детстве я всегда сторонилась коллективных мероприятий, а в четырнадцать лет испытывала к ним еще большую неприязнь. Я ее подавляла, в соответствии со своим воспитанием виня себя каждый раз, когда мои мысли и поступки нарушали заветы Мао. Я твердила себе, что обязана привести мысли в согласие с новой революционной теорией и практикой. Если я чего–то не понимаю, я должна себя перевоспитать. Тем не менее перебороть себя я не могла и всеми силами избегала воинственных операций, когда хунвэйбины останавливали прохожих и обрезали им длинные волосы, распарывали узкие штанины и юбки, ломали туфли даже на невысоком каблуке. Пекинские хунвэйбины объявляли все это признаками «буржуазного разложения».