Читаем Дикие лебеди полностью

Когда в XVIII столетии в Китай стали поступать “тюки из Нагасаки”, которые Поднебесная империя закупала в больших количествах, наполнены они были в значительной степени продуктами с Хоккайдо. То, что было когда-то вассальной данью сеньору Такеда, постепенно превратилось в торговлю, причем все более неравноправную. Торговцы научились подпаивать айнов, прежде чем начать с ними сделку. Если добавить к плутовству и спаиванию болезни, против которых у айнов не было иммунитета, получится картина обращения колонистов с коренным населением, совершенно типичная для разных уголков нашей планеты. Айны, народ, вообще-то чрезвычайно мирный, восстали в 1457-м, потом вновь в 1669-м и еще раз в 1789-м. Но их народ вместе с его неповторимым образом жизни был обречен.

Для японских колонистов, которых становилось все больше, Хоккайдо был “пустой” землей. Все, что они видели, это крошечные, очагов в десять—двенадцать, деревеньки айнов, обитатели которых не могли, да и не имели намерения всерьез заняться разработкой ресурсов этой страны.

То, чего колонисты не видели, да и не могли видеть, — это невидимые силовые нити, которыми было пронизано пространство над землею Эзо и которые соединяли айнов с этой землей, их землей, землей “человеческих существ”… Именно поэтому оказался я на Хоккайдо с голубой книгой древних песнопений в рюкзаке…

Прекрасным осенним утром 15 октября я пустился в путь по шоссе № 5, идущему вдоль полуострова Осима — или по хвосту “ската”, — над которым висела гарь. Ревели здоровенные грузовики “Нисан” и “Исудзу”, среди которых нашелся один, прихвативший меня с собой. Первый символ, увиденный мной на дороге, представлял из себя рекламный щит с надписью: “DRINK MILKLAND HOKKAIDO”. При чем здесь молоко? В действительности оказалось, что Хоккайдо — что-то вроде дальнего запада Японии. Когда правительство в эпоху Мейцзи, решившись повернуться лицом к Западу, создало новый “Северный округ” для того хотя бы, чтобы сдерживать русских, оно пригласило иностранных экспертов. Их было 66, из них 46 — американцы. Воспоследовавшая американизация чувствуется не только в том, что Хоккайдо стал местом взращивания племенного скота и овец, но и в самой форме домов: если на мгновение забыть, где находишься, вполне можно вообразить, что едешь по сельской дороге старой доброй Америки. Вот и я влачусь, как бродяга, мимо этих ферм, которые мог бы увидеть в Вермонте, Коннектикуте или Новой Англии, мимо рекламных плакатов, написанных по-английски, восхваляющих то молоко, то “COWPUNCHER HOLSTEINS” (пиво “Ковбойский Хольстен”). Поймать другую машину сразу не удалось, и я, почувствовав голод, зашел в кафешку на обочине дороги перекусить. Тихо сел за столик, покрытый скатертью в красно-белую клетку, выпил большой стакан молока, жуя пончик, как вдруг человек, сидевший рядом, обратился ко мне:

— Америка, дезука? (Америка, конечно?).

Не желая вдаваться в излишние подробности и расстраивать хоккайдского ковбоя (уверяю, он был в клетчатой рубахе и техасской шляпе), я сказал:

— Да.

— Оклахома!

— Оклахома!

— Gooda ruck![12]

— Gooda ruck to you, man (“Удачи тебе, друг!”).

Взвалив на плечи свой “люкзак”, вновь отправляюсь в путь, сознавая, что никогда не узнаю, почему он сказал “Оклахома”. Через полчаса оказываюсь в кабине грузовика, где радио орало на всю катушку. Вдруг, по одному слову — момиши — я понял, что диктор говорит о начале золотой осени. Как можно не любить страну, будь она японской, айнской или то и другое вместе, где покрасневшая листва ежегодно входит в разряд транслируемых новостей?

Эту ночь я провел в кан кокане, молодежном отеле на берегу озера Тоя. На следующее утро, проснувшись, поглядел в окно — стекло было покрыто белой испариной, в крошечных капельках тумана играли солнечные лучи — точно как в песне кита из моей голубой книги: