Читаем Диана де Пуатье полностью

Генрих в ярости сам отправился в Парламент в сопровождении коннетабля и Гизов. Хранитель печатей предложил судьям высказать свое мнение. Но наивный повелитель не увидел ожидаемой покорности. Советники-католики (Сегье, Арле) пылко защищали свободу своего корпуса. Что же касается протестантов, то Анн Дюбур произнес знаменитую фразу:

а Дю Фор, говоря об Ахаве:

сделал прозрачный намек на супружескую измену короля. Это уже было слишком! Король потребовал передать ему протокол и собственноручно вырвал те листы, где были записаны высказанные точки зрения. Затем он приказал самому коннетаблю немедленно арестовать советников Дюбура и Дю Фора (10 июня).

Зловещая атмосфера воцарилась в Париже. Этот акт насилия возвещал о начале репрессий «на испанский лад» и, говоря прямо, о скором появлении судов Инквизиции, которую Валуа в течение целого века не допускали на территорию своего государства.

Тем временем прибыли послы Филиппа II, и сполохи костров сменились сиянием факелов Гименея. Двадцать третьего июня с ошеломляющей помпой состоялось бракосочетание по доверенности Елизаветы Французской с Филиппом; двадцать восьмого было объявлено о помолвке герцога Савойского, и в тот же день начались состязания, удовольствия от которых Генрих ожидал с таким нетерпением.

* * *

По всей видимости, рациональный ум Дианы не позволял ей обращать внимания на предрассудки, так как красавица ничуть не предостерегала своего любовника от опасности, относительно существования которой мнения всех прорицателей совпадали.

Действительно, еще в 1552 году астролог Лука Горико заявил, что королю нужно «избегать одиночных боев на огороженном пространстве примерно на сорок первом году жизни». За три года до того появились «Центурии» Нострадамуса, в которых содержалось знаменитое четверостишие:

Королева и коннетабль были очень обеспокоены этим предсказанием, но Генрих сказал только, что «он бы согласился умереть от руки кого бы то ни было, лишь бы он был храбрым и отважным, и слава о нем осталась в веках».

Поэтому Екатерина с ужасом наблюдала за приготовлениями к турнирам. Увиденный ею сон окончательно убедил ее в том, что ее «дорогой господин» собирался бросить вызов судьбе. Никогда еще до сих пор ее так не удручала и не разрывала ее сердце мысль о том, что она станет правительницей.

Генрих испытывал лишь наивную радость оттого, что сможет испытать свои силы и свою ловкость. Согласно традиции, ристалище было организовано на самой широкой улице Парижа, улице Сент-Антуан, перед дворцом Турнель (сегодня это площадь Вогезов), где придворные собирались во время увеселений. Герольды под звуки рожка объявили четырех устроителей турнира, которыми стали сам король, герцог де Гиз, герцог Феррарский и герцог Немурский.

Они торжественно появились 28 июня во всем архаическом великолепии: Его Величество, одетый в черное и белое, цвета своей любовницы, Гиз в белое и алое, Феррарский герцог в желтое и красное, Немурский в желтое и черное. Дамы и кардиналы наблюдали за ними с высоты трибун, которые полностью закрывали вид из окон домов. Герцогиня де Валентинуа сидела рядом с тремя королевами, королевой Франции, королевой Испании и королевой Шотландии, дофиной. Окинула ли она мысленным взором пройденный ею путь, оценила ли она, сколько времени прошло с того момента, как на этой же самой площади двадцать девять лет тому назад маленький герцог Орлеанский на своем первом турнире преклонил свое знамя перед графиней де Брезе?

Состязания 28 и 29 июня прошли наилучшим образом, во славу короля. Генрих восседал на восхитительном турецком скакуне, который ему подарил герцог Савойский, причем у коня было довольно странное имя — Беда. Все восхищались его силой и грацией.

Тридцатого июня в десять часов утра стояла удушающая жара. Когда появилась королева, все обратили внимание на то, что на ней было фиолетовое платье, которое при дворе считалось траурным нарядом, и что она была мертвенно бледна.

Король сразился с герцогом Савойским, затем с несокрушимым герцогом де Гизом. Тогда Екатерина дважды попросила его «более не утруждать себя, так как время уже позднее и чрезвычайно жарко». Но Генрих еще хотел помериться силами с капитаном своих гвардейцев Габриэлем Монтгомери, который во время предыдущей попытки чуть не скинул его на землю. Эта новость вызвала всеобщее воодушевление.

Немур сообщил Генриху, что королева умоляет его — в третий раз — «более не участвовать в состязаниях ради любви к ней».

— Ответьте королеве, что именно ради любви к ней я хочу преломить это копье.