Читаем Диана де Пуатье полностью

Любой невнимательный наблюдатель был бы восхищен триумфом государственности, находящейся на пике «возрождающейся» эпохи, воплощением и символом которой была роскошная Диана де Пуатье. «Любовница его самого (короля) и государства»,¹⁶⁰ она обладала авторитетом, который никогда до того не был доступен ни одной из подданных. Она была больше, чем покровительницей для художников, их вдохновительницей, их моделью. Появившись на свет в лоне старого феодализма, она стала единым целым с волей монарха; непримиримая католичка, она превратилась в языческую богиню своего времени.

Ориана и Дама Оленя стали непреходящими образами. Легенда о нетленной юности столь прочно укрепилась в сознании людей, что всякий бы посчитал святотатством предположить существование хотя бы одной морщинки на этом величественном лице.

Репутация сказочной красавицы позволяла ей даже выдерживать противостояние реальной красоте. Мария Стюарт могла покорять сердца, но именно высокая фигура, одетая в черное и белое, притягивала интерес восхищенных иностранцев, собравшихся целой толпой, чтобы поприсутствовать на свадьбе королевских особ. Ведь тогда должно было состояться не только бракосочетание Елизаветы Валуа и Филиппа II, но также заключался союз между герцогом Савойским, триумфатором Сен-Кантена, и второй Маргаритой, «весьма ученой» дочерью Франциска I, которой было уже тридцать шесть лет. Разве великолепие, которым были облечены эти события, не было одновременно тайным подарком на серебряную свадьбу фантастической пары?

* * *

За приготовлениями к празднествам король не забывал о своих весьма набожных решениях. Проповеди, произнесенные во время Великого Поста, возбудили ярость католиков к представителям «секты», и в марте перед церковью Невинно убиенных младенцев развернулись ужасающие сцены. По всей видимости, его подтолкнула на это временная необходимость восстановить порядок.

Второго июня 1559 года появился Экуанский эдикт, настоящее объявление войны, после которого «протестантам осталось либо спасаться бегством, либо поднимать восстание». Чтобы применить подобный закон, необходимы были судьи, относительно усердия которых не возникало бы подозрений. Ведь «Парламент, на чье отношение ко всем предложениям влияло желание сохранить независимость от короны, показав себя непримиримым в вопросах веры при либеральном Франциске I, сейчас склонялся к милосердным решениям по мере того, как Генрих II увеличивал количество репрессивных мер».¹⁶²

Это открытие стало для короля потрясением. Членам Парламента было приказано осуществить в своей среде нечто вроде взаимной цензуры. После нескончаемых споров выяснилось, что сторонники умеренной политики все же одержали верх.