Волк зарычал, седая шерсть поднялась на загривке. Евгений Петрович вздохнул и сказал успокаивающе:

— Ты прав, зверь, мне это ни к чему. Так же, как и тебе, и деду. Пусть лежит. Не бойся, не трону. Я сюда приехал насовсем. Может, ты меня позвал, зверь? Дед говорил, что ты странный. Возможно, служишь высшему разуму? Или посланец дьявола, который искушает золотом, а потом забирает душу? Посмотрим, волк, мне здесь долго жить, а кроме золота тут еще и ядерная закладка. Мы разберемся, кто есть ты, кто я и зачем мы нужны друг другу.

Евгений Петрович неожиданно для себя перекрестил зверя, но тот не исчез, не запылал пламенем, а остался стоять как ни в чем не бывало, только навострил уши, будто внимая человеческой речи и даже соглашаясь с тем, что шептал человек, наизусть выучивший книжку, данную ему когда-то отцом Александром, священником из маленькой деревянной церкви в Коломягах:

«Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют, и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют, и где воры не подкапывают и не крадут, ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше»…

Часть вторая

ВАРЕНЬКА

У штабс-капитана Василия Андреевича Круглова золота отродясь не водилось. Кольца обручального так и не надел он на свой палец, ибо не вышло, о чем, конечно, иногда грустил, а золотые погоны поменял на зеленые, защитные, чтобы австрияки не выцеливали по их блеску его самого, как в четырнадцатом, когда все на фронт в золоте пришли, да и золото это было фальшивое. За три года боев получил Василий Андреевич орден от императора, внеся при этом в казну капитула пятнадцать рублей довольствия, но орден по правилам военного времени дали бронзовый, еще с коронованными орлами, с двумя перекрещенными мечами, Святого Станислава. Хорош, конечно, орден, да кому его показать, перед кем гордиться? Вот и носил их благородие штабс-капитан орден в кармане. А то времена смутные, солдатики снимут ночью за углом у хаты, позарившись на блеск. Довольствие было скудным, ассигнациями, выдавалось нерегулярно и уходило все на водку и еду. Цены кусались, крестьяне ломили неимоверные деньги за свои припасы даже защищавшему их воинству. Василий Андреевич не брезговал с солдатиками с общей кухни похарчеваться, так тыловые и с этой едой часто опаздывали. Чтобы на позиции привезти — так через раз, а то и через два, а как встали под осень в оборону — совсем худо стало. Ну а что хотите, милостивые господа? Вся власть народу, царя долой, кормить армию царскую — зло, а война до победного конца. А как воевать, если еды нет? Благо патронов в достатке, девать их было некуда: бои прекратились еще в августе.

Василий Андреевич поглубже забился в воротник шинели и предался воспоминаниям. Разве об этом он грезил в реальном училище, куда всеми правдами и неправдами поступил, вопреки причитаниям матери, что не поступит, высоко взлететь пытается? Правда, и сам он не был уверен в успехе тогда, в свои десять лет: к дворянскому сословию не принадлежал, мещанин, да еще из Соликамска — прямая дорога в лавку или на горные выработки. Но он и в детстве был упрям, рано стал читать книжки по горному делу и механике, оставшиеся от отца. Мать, получившая хорошее образование в гимназии в Казани, штудировала с ним французский. Так что испытания он сдал, поступил в Алексеевское реальное, и с того времени жил самостоятельно, в комнатушке у дальних родственников в Перми. Но планы у молодого человека были грандиознее. Только об этом никто не знал. Даже Варенька…

Варенька училась в гимназии, была из старинного рода, чьи предки прославили русское оружие еще на полях битв с Наполеоном, чем ее семья, безусловно, гордилась. Правда, служба государю не принесла семейству большого капитала, отец Вареньки преподавал в гимназии и существовал на достаточное государственное содержание в две тысячи рублей в год. Кроме того, у Вареньки была шикарная квартира в четыре комнаты, с мезонином и комнаткой для кухарки. Просто дворец! Все это великолепие безумно смущало подростка, который был влюблен. Влюблен тайно, безнадежно, до одури. Господи! Прости за упоминание тебя всуе, но кто, кроме тебя, может помочь в душевных терзаниях? Кто? Как можно приблизиться к этому ангелу, что идет из гимназии с портфелем, стуча маленькими каблучками по дощатой мостовой, и улыбается весеннему солнышку, ему, никчемному провинциалу из маленького городишки в штопанных десятки раз штанах, держащихся на великоватом ремне с начищенной пряхой скромного реального училища? Нет, никак нельзя. Он — червь, она — принцесса.