Читаем Диамат полностью

Вход в штольню был в сырой низине у речки, он совсем зарос подлеском, крапива стояла в рост, и Николай не сразу нашел его. Генри порубил крапиву еловой веткой, сквозь березовую поросль пробились к входу. Женька чиркнул спичками, Генри тряс фонарик, который никак не хотел загораться.

— Батарейки сели, что ли?

Он достал батарейки, постучал друг о друга, зарядил вновь, лампочка зажглась. Ведомые слабым лучом, пошли гуськом вперед, оставив трусивших девчонок дожидаться у входа. Обошли один обвал, второй, третий совсем завалил штольню, продрались ползком, а после него вдруг влево ушел провал нерукотворного происхождения.

Женька указал на него, когда спустились с трухи давно сгнивших досок пола штольни на каменно-глиняный пол пещеры, где виднелись не растаявшие с зимы ледяные сталагмиты. Прошли вперед, под большой свод. Вдруг луч фонарика выхватил из тьмы ржавый предмет. Женька зажег спичку, посмотрел — керосиновая лампа. Генри поводил фонариком вокруг — только камни, но Женька опустился на колени и жег спичку за спичкой, осматривая грязную глину. Поднял щепку, вторую, и тут…

— Фонарик поднеси, Генри, посвети на руку.

В раскрытой ладони Женьки лежали несколько грязных кругляшков, иногда отсвечивая в слабом луче фонарика то бородой отчеканенного царя, то надписью на гурте, то головами орлов. Женька протер их:

— Царские червонцы!

Сколько ни ползали по полу — насобирали только одиннадцать штук. Усталые и грязные, выползли на свет, показали девочкам находку.

— Ура! — кричала Оля, а Жанна просто жадно перебирала отмытые в росе крапивы желтые монетки.

— Это золото? Из него можно сделать колечко и сережки? Как интересно! Генри, ты сделаешь мне из них украшения?

Лишь Николай, жадно поглядывая на золото, тихонько сказал:

— Надо бы сдать, по закону… — но расслабился, когда Генри отсчитал в его мозолистую руку четыре монетки.

— Ну, товарищ секретарь, партии эти монетки не помогут, а нам приятно. Давай оставим на память. Кстати, мы тебе еще должны за проводника, а я в чемодане у тебя дома оставил настоящий американский виски! Пил виски?

Николай помотал головой, он даже названия такого не слышал.

— Ну вот, вези нас домой, экспедиция завершена, пьем отходную и завтра — туту, в родные пенаты!

Радостная и опьяненная находками, пусть и незначительными, компания весело отправилась к грузовичку.

В Ленинграде Женька едва успел на поезд в Казахстан со своим стройотрядом. Он ударно там отработал на строительстве коровника, получил немалые деньги, съездил на недельку к родителям, дал денег маме, выслушал пьяные жалобы отца, повозился с подросшим братишкой, помог выкопать картошку и к сентябрю вернулся в университет.

Генри еще не было, говорили, что уехал по путевке в Болгарию. Где такие путевки дают, Женька не знал, ему не предлагали.

Конечно же, в первый день после лекций рванул к Гостиному, у бабок купил еще дешевые местные астры и вскоре уже стоял у пединститута, держа букет за спиной. Но прошло полчаса, час, а Катя не появлялась. Тогда Женька пошел к ее дому, поднялся на этаж, постоял перед дверью, подумал и засунул букет за ручку, а сам поднялся выше, сел на подоконник и стал ждать, улыбаясь тому, как же Катя удивится, увидев цветы. Но Катя все не шла. Наконец скрипнула дверь, Женька выглянул из-за перил. Букета не было, кто-то забрал. Он спустился к квартире. Дверь неожиданно распахнулась, за ней стояла мама Кати.

— Здравствуйте, Евгений. Ваши цветы?

— Да, — смущенно произнес Женька, — а Катя…

— А Катя в Москве, представляете? Перевелась туда. Вот, замуж выходит, на следующие выходные едем на свадьбу. Да, Евгений, вот и выросла наша дочка, — мама Кати смахнула слезинку с краешка глаза.

Женьку словно обухом ударили:

— Как замуж?

— Приехал человек, знакомый наших родственников, мужчина видный, предложил ей руку и сердце, перевел в Москву. А что, партия хорошая, он ученый, в МГУ преподает, может, даже академиком станет. Только жаль, что вот дочка уезжает… Ведь единственная она у нас. Вот так. За цветы спасибо, я ей передам, что вы приходили.

— До свидания, — только и смог произнести Женька, кубарем скатился по лестнице, выбежал из двора и понесся по проспекту. На глаза наворачивались слезы. Когда приехал к себе на Коломяги, закрылся в комнате, дал волю чувствам, поплакал. Потом сдернул с себя крестик, отшвырнул.

«Где тот Бог, что должен помогать? Где он? Почему он делает так, что желание жить пропадает? Да нет никакого Бога! Все выдумки попов. Не верю! Но, Господи, помоги мне, ведь если ты есть, то слышишь меня и видишь мои страдания, помоги! Я люблю ее!»

Но Бог молчал, видимо, с укоризной глядя на зареванного здоровенного парня и сорванный, лежащий на полу алюминиевый крестик.

* * *

После защиты диплома Женьке предложили остаться в аспирантуре. Генри же укатил в Москву, к отцу, тот устроил его куда-то в секретный институт с возможностью научных заграничных командировок, хотя Генри мало что понимал в теории ядер и диплом защитил кое-как. Изредка он позванивал, сообщая об очередных своих победах на амурном фронте Москвы и Подмосковья.