Читаем Девушка под яблоней (Буймир - 2) полностью

Уже завечерело, когда девчата возвращались с поля - пололи свеклу. Дорога дальняя, ехать не на чем - давайте затянем песню! Чистое поле приволье для песни. Песня стелется по всей низине, разливается до самого лесу и тает где-то далеко-далеко, на краю света.

Когда подошли ближе к селу, с реки потянуло свежим ветерком. Поблекли краски. Свернулись, заснули цветы. Какой теплый свет вокруг. Одуряюще пахли конопляники, приторный дух разливали папоротники. С огородов резко бил в ноздри запах укропа. Вернулось стадо с поля, из дворов долетало мычание, ленивый дымок вился из труб. Угасал день. Понизу звон стоит, все жужжит, стрекочет, гудит натужно, будто волной на тебя накатывается. Девичья песня плывет над полями, клонит траву, переливается по хлебам.

- Затягивает небо - быть дождю, - сказал пастух, осматриваясь вокруг своими зоркими глазами.

Люди, как ни приглядывались, никаких признаков дождя не заметили - не каждому небо раскрывает свои тайны. Завирюха, который больше насчет почвы соображает, несерьезно отнесся к словам пастуха - вздор!..

Савву это рассердило: в поле рос, с зорями да с ветрами знался, с каждым деревом сроднился, знает, чем дышит каждая былинка, и вдруг вздор!

- Рыба пустила росу, взял в хату, с нее вода пошла. И табак привял к дождю! - упорно твердит Савва.

И люди прислушиваются. Поучительные речи; ей-ей, каждое живое существо, каждая былинка вещает пастуху. В потускневших глазах собравшихся мелькают проблески надежды - не так-то легко нашего пастуха сбить с толку.

Завирюха по зерну знаток, никто не спорит, но что касается погоды пастух ему сто очков вперед даст.

Зато Завирюха кое-чем другим привлек внимание - объемистым снопом. Теснятся брыли, жмутся в круг, разглядывают перевязанные, каждый отдельно, колосистые пучки - на разной стадии развития и спелости. Для хаты-лаборатории набрал Завирюха. Оглядев на всех участках корни и колос, он сейчас раскрывает перед людьми тайны произрастания - пытливой мыслью проникает за грани неведомого, - а людям не терпится все выведать, узнать. Вот пучок яровой пшеницы: один стебель налился молочком, другой - зеленый, а третий и вовсе еще не выкинул колоса. Скудная, неудобренная земля, делает вывод Завирюха. И остальные на том сошлись, а что можно поделать? А вот озимая пшеница. Один стебель сильный, потому зерно легло глубоко, во влажный грунт, и тут же рядом квелый стебель, тонкий и колос чахлый, недружные всходы.

Завирюха еще не успел договорить, как пастух высказывает мысль, будто в бригаде Дороша земля толком не обработана; разве не видно, как он сеял, не помогло и краденое сено. Остер на язык стал пастух, всегда по правде по совести рассуждает; будто соли сыпанул на рану, припомнил, что Дорош целую зиму обкрадывал Теклину бригаду. На грустные мысли наводит людей пастух: в бригаде Дороша неурожай, всем убыток.

Кладовщик Игнат не помнит, чтобы яровая пшеница когда выдержала такое сухолетье. Было время, на десятый год родила, - не поймешь, в защиту ли кума или просто так сказал кладовщик.

- А почему в девичьей бригаде сильные хлеба? - спросил пастух, и Игнату волей-неволей приходится отвечать.

По прежним-то временам он, может, и не обратил бы внимания на пастуха, да и сам Савва не посмел бы рта раскрыть, а теперь и пастух имеет голос; насторожились люди, вот и изволь Игнат изворачиваться. Недоброжелатели всячески стараются унизить кладовщика в глазах колхозников, а тут на беду в голове туман, и Игнат бормочет что-то насчет везенья, насчет природы. Спохватился, да уже поздно: слово не воробей, вылетит - не поймаешь! Савва, думается, только того и ждал, ему лишь бы к чему придраться. Что же, в Теклиной бригаде природа, что ли, другая, климат не тот? Почему у них люцерна удалась на славу и семян обилье будет, а у Дороша сгорела б вся, если бы вовремя не скосили на траву - сберегли питательный корм. А передержи мы - не было бы ни семян, ни травы.

Мусий Завирюха усмехнулся в прокуренную бороду, не мог скрыть своего удовлетворения, по душе, видно, пришлись пастуховы слова.

Спасибо, Селивон пришел кладовщику на помощь, на смех поднял Мусия Завирюху. Иль забыл, как сам в старину после покрова рожь сеял? Да еще наволоком, а не по паханому. Скосил гречку, раскидал зерно, покорябал бороной - роди, боже! А после казанской, в самый листопад, скажешь, не сеял? Всему селу на потеху. То плуга, то коня нет, ждет, покуда все управятся. А теперь - грамотей, хатой-лабораторией заправляет, видите ли, знаток грунтов, людей просвещает: где-то в Харькове, мол, живет профессор, до сотни элементов нашел в навозе!

Но на Селивона уже никто не обращает внимания, слушают Завирюху, вспоминают, как сами возили навоз в экономию, а собственные полоски родили сорняки. Ума, бывало, не приложат, как дальше жить.

Потемнел лицом пастух, мучают его беспокойные мысли: люцерну-то спасли, скосили на траву, да, по всему видно, не миновать Павлюку беды. То и дело мотается в райцентр.