— Надо было сказать, Варькины где-то валяются….

— Я чужую одежду не ношу! — раздался ревниво обиженный голос Нади, и через мгновенье лёгкий всплеск воды, и её радостный, ещё детский, визг. — Холодная! Матвей Александрович! Она холодная!

Маринин слегка улыбнулся.

— Матвей Александрович!

— Вылезай, если холодная!

— О-го-го! Ой, я щас умру! — видимо Надя потихоньку входила в воду.

— Ещё бы, — тихо сыронизировал Маринин, и, затушив окурок, накрыл его сверху камушком.

На самом деле, он бы с удовольствием окунулся, но вероятная близость Нади, и если она, действительно, была, в чём мать родила, хоть и щекотала воображение, но больше всё-таки сдерживала.

— Ты там живая?

— Что?

— Живая…. Ничего! Ты плавать-то умеешь?

— Я всё умею!

— Кто бы сомневался…, — и, зевнув, лёг, как любил, на бок, и задремал.

— Глаза слиплись, что ли? — подумал он, и, присмотревшись, увидел чью-то коленку, в сантиметрах двадцати от своего лица.

— Я всё, Матвей Александрович, — словно боясь разбудить, прошептала Надя, сидя на корточках и глядя сверху вниз.

Маринин сел, быстро осмотрел её. Обрадовался, что одетая, и пошёл к воде умываться.

Туман рассеивался, и лес был уже не таким таинственным, но зато Надя хорошо видела Матвея Александровича.

— Матвей Александрович,… — сказала она и сделала паузу, чтобы он спросил: «Что?»

— Что?

— А можно я останусь здесь, у Вас…, — и опять врезалась в него.

— В каком смысле?

— Ну, здесь, у Вас дома. Всё равно тут никто не живёт, а я могу….

— Нет! — Маринин прибавил шаг, наконец-то осознав, что попался.

— Матвей Александрович, — почти бежала за ним Надя, — Матвей Александрович, никто не узнает, я никому не скажу, честно!

Маринин остановился и строго посмотрел Наде в глаза.

— Ты ещё ребёнок, а ребёнок должен жить со взрослыми, под присмотром взрослых. Понимаешь? И то, что ты оказалась здесь, это чистая случайность, и совсем не означает, что ты можешь здесь жить.

— Опять обиделся, — решила Надя, когда Матвей Александрович взял бензиновую косу и, не сказав ни слова, пошёл на огород. Монотонный жужжащий звук, работающей косы, порядком поднадоел, пока она собирала вишню — ей тоже хотелось сделать что-то полезное, и чтобы Матвей Александрович её простил.

Глава тринадцатая

Маринин лёг спать, но по факту, покурить. Он решил, что с утра отвезёт Надю в центр, потом поедет к Рите, а оттуда к шести на вокзал за женой и дочкой.

Проснулся от резкого шума. Поднял голову, прислушался. Дверь в комнату была открыта, видимо, сквозняк.

— Надя, ты?

— Я…, — донеслось из коридора.

— Почему не спишь?

— Я в туалет хочу.

— Понятно, — промычал сам себе и уткнулся в подушку.

— Можно?

— Что? — снова поднял голову.

— В туалет, можно?

— Ну, конечно….

Утром Маринин обнаружил, что Надя ушла.

Он не стал ждать её возвращения, прекрасно понимая, что эта хитрая лиса затаилась и ждёт его отъезда. Собственно, он уже ничего не мог изменить в данной ситуации. Надя знала, что хозяин этого пустующего дома, если и поймает её здесь, максимум, что сделает — отправит в центр реабилитации, из которого она прямым ходом направится сюда.

Насыпал коту корма с запасом и налил молока, оставшиеся полбанки поставил на стол в летней кухне, которая не запиралась, и в которой, видимо, намеревалась жить-нетужить Надя.

— Есть захочет, прибежит, — решил Маринин, и, убедив самого себя, что всё происходящее в доме в его отсутствие, его не касается, дальше действовал согласно плану: Рита — вокзал — сон.

Глава четырнадцатая

По случаю дня рождения старшего (во всех смыслах) инспектора в одном из кабинетов собралось всё немногочисленное Отделение по работе с несовершеннолетними и сотрудники бухгалтерии. Опаздывал только Маринин.

Полные ноги, выпирающие из туфель, короткая стрижка из редеющих волос, массивные янтарные бусы, помада цвета гербицидной моркови, стойкий запах пудры и лучший в мире «тормозок» — малая часть того, чем могла похвастаться виновница торжества. Она была в том возрасте, когда, железно, есть внук или внучка, гормональный сдвиг и шутки на тему основного инстинкта доставляют невообразимое удовольствие, даже если шутят над тобой, главное, чтобы шутником был мужчина, желательно, молодой. В данном случае, это Вадим Высочин, «первая фуражка», не работавший под руководством Маринина, но с удовольствием живший с его женской частью (все, кроме опаздывающего начальника), что называется, одной жизнью.

Высочин мастерски откупорил бутылку и разлил полусухую пену в гуттаперчевые пластиковые стаканчики.

— Поздравляю Вас, любимая моя, Настасья Семённа!

Что пожелать Вам в этом году?

Счастье, удачи, и всю лабуду?

Нет, я Вам желаю, милая, впредь,

Больше «хочу!» и не терпеть!

Не терпеть произвол от начальника-гада,

Не терпеть, если хочется шоколада.

Не терпеть! Вот девиз: «Не терпеть!»

А больше хотеть и больше иметь!

Смех взорвал кабинет и расплылся по коридору здания, затихшего на время обеденного перерыва. Маринин улыбнулся, зная источник позитива, и открыл дверь в кабинет, откуда «пахнуло» хмельной женской разноголосицей, перекрикиваемой уверенным мужским баритоном.