Словно в ответ на невесёлые Ильшины мысли, Фрол заворочался, завздыхал. Ему, думать надо, было много тяжелей. Сначала своё отечество врагу продал, потом продал собственных товарищей. А по виду мужик сильный, не ломкий.

– Не пойму я, детинушка, что ты за человек, – сказал вдруг Бык. Значит, и он про Илью думал.

– Обыкновенный человек, русский.

– Так и я русский.

– Какой же ты русский, если ради шведа стараешься?

Ильша поглядел на часы. В цифирном окошке вылез двурогий месяц – два пополуночи. Скоро уже.

Пятидесятник грохотнул цепью.

– А чем наши каты из Преображёнки лучше шведов с англичанами? Те хоть невинных на дыбу не подвешивают, не лезут табашными пальцами в русскую душу, не выворачивают её наизнанку!

Так же красно Илья ответить не умел и пробурчал:

– А тем наши каты лучше, что за Русь и русскую веру стараются.

– Вроде не глупый ты мужик, мастер, а дурное говоришь. Какая Богу разница, швед ли, русский ли. Господу враг не швед, а Сатана. Пётра-царь самый Сатана и есть, а Карла против него бес невеликий, да чужой, к тому же.

Зря он это при шпиге, подумал Ильша, примечая, как Юла постреливает туда-сюда своими острыми глазками. Ишь, притих. Может, прибить ирода от греха, пока не донес?

Слова пятидесятником были, однако, сказаны веские, не отмахнёшься. Подумал Илья, подумал, и ответил так:

– Господу, тово-етова, может, разницы и нету, швед или русский, а вот чтоб всяк за свое отечество стоял, как сын стоит за отца, это по-божески.

– Какой тебе Пётра отец?

– Тьфу ты! – рассердился Илья, не привыкший к долгим беседам. – Я ему про Фому, он мне про Ерёму! Сегодня Пётр, завтра еще кто, а Русь была, есть и будет. Если только иуды вроде тебя её чужим бесам не продадут!

На этом спор закончился – из галареи донёсся частый, гулкий грохот. Это отец Савва, возволновавшись, подавал условный знак и от усердия колотил в свой оловянный таз, будто в бубен.

– Пора! Поджигай! – сказал Юла, мелко перекрестившись, и вынул свои пистоли.

Запалил Ильша трут. Промасленный фитиль взялся сразу, по нему пополз весёлый огонёк. – Встань-ка, отомкну, – сказал Илья, подходя к Быку. Тот поднялся с земли, расставил руки.

– Ну спасибо. Честно сказать, боялся, вы меня тут оставите. Своё дело я сделал, более не нужен.

И так расчувствовался, что крепко обнял своего освободителя поперек туловища.

– Ладно, ладно, чай, не на Пасху – обниматься-то, – проворчал Ильша. Ему так было несподручно – никак не мог нащупать на Фроле железный пояс.

Пятидесятник сказал:

– Есть. Давай!

– Чего давать-то? – удивился Илья. – Пусти-ко, времени мало. Не то бежать придётся, я не люблю…

Внизу, за его спиной что-то звякнуло.

Обернулся – сзади на корточках сидел Юла. Фрол вдруг расцепил объятья и проворно отскочил. Отпрыгнул и Юла.

Хотел Илья повернуться – зазвенела цепь, не пустила. Пояс-то, оказывается, был теперь на нём, и запор замкнут! Вот чего Бык обниматься полез! А шпиг сзади ключом закрыл! Что за чудеса?

– Не пристрелить ли для верности? – спросил Юла, поднимая пистоль.

– Незачем, – остановил его пятидесятник. – Оставь человеку время помолиться. Ну, прощай, мастер. Скоро сам у Господа спросишь – всё равно ль ему, русский ты али нет.

С этими словами Фрол нырнул в галарею, шпиг вприпрыжку за ним.

Ещё не придя в себя, Ильша рванул цепь. Она сидела прочно – сам делал. Пожалуй, и Брюхан это кольцо из стены не выдрал бы.

Мешок с инструментами остался лежать около пороховой бочки, не дотянуться.

Фитиль неторопливо, но неостановимо тлел, красная искра ползла к заряду.

Схватился Ильша за голову. Что за недолга такая? Как? Почему?

Почесал макуху, призадумался. И всё ему вдруг открылось. Жалко, поздно. Русский человек задним умом крепок.

Глава 9

К солнцу

Уж солнце зрит в лучах полдневных…

Впервые за все последние заполошные дни у Автонома Львовича выдался миг отдыха. Не отдыха – затишья перед последним решительным прыжком, коим либо достигнешь супротивного края пропасти и тогда сам чёрт тебе не брат, либо сверзнешься в бездну – навеки, окончательно.

Но страха в начальнике внутреннего полуприказа не было нисколько. Бояться нужно, когда чего-то не предусмотрел или чего-то не доделал, он же подготовился к прыжку, а верней к взлёту, безо всякой оплошности. Так что если всё-таки падение и гибель, то это уж воля Божья. На неё пенять-сетовать бессмысленно.

Собственно, полёт уже начался, крылья расправлены, обратной дороги нет. Или орлом к златому солнцу, или камнем в смрадную пропасть.

Князь-кесарь только что укатил из Преображёнки домой. Скоро на Большой Никитской грянет взрыв, который будет слышен и здесь, за городом. То будет первый удар курантов. (Эту ночь Автоном назвал про себя «курантной», а почему – о том сказ впереди.)

Как ни суди, а был Зеркалов человеком особенного покроя. Другой бы на его месте метался по комнате, а то и выпил бы водки для укрепления сил и духа. Он же был сосредоточен, но совершенно спокоен.