Читаем Девятнадцать стражей полностью

– А ты, добрый человек, – спросил старший, – отшельничаешь или село поблизости есть?

– Села нету, но я не отшельник, у меня семья. Скоро сын должен родиться.

– Это точно! – подхватил рыбак, отличный от других рыжей шевелюрой и бородой. – Такой парень, сразу видно – девичья погибель, – зря пропадать не будет. Если уж отшельничать, так вдвоем с милашкой. Кралю-то свою где прячешь? Ты не бойся, мы не насильники, а насельники, сами люди семейные. Как мы твой бережок увидали, сразу поняли: надо сюда перебираться. У нас теснота, земли не хватает, угодьями скудаемся, а тут приволье. У твоего соседа бараны по некошеному лугу гуляют. Хорошо еще, что барашки траву выщипывают, а то и вовсе лужок забурьянел бы. А роща какова, ты погляди, ей краю не видать. И ни у одного дерева береста не снята. Погоди, года не пройдет, все переменится. Мой дед – мастер по бересте работать: туеса, короба, набирки и всякую мелочь: солоницы, шкатулки… Опять же, лапти берестяные. То-то деду раздолье будет – бересту драть! А дров сколько, березовых, самолучших. Вон на холме какая громада стоит, за три версты видать, представляешь, сколько с нее дров выйдет?

– Громаду не тронь, – раздумчиво сказал старший. – Когда лес рубишь, самое большое дерево оставляй, ежели не трухлявое. А вот корявины толстые промеж березок – их на дрова.

Дарид судорожно сглотнул, отчаянно пытаясь понять, что происходит. Не укладывалось в голове, что можно буднично, между делом обсуждать, как станут вырубать на дрова матерей.

– Хутор будем ставить на холме, но не на юру, а на южном склоне, – как о чем-то решенном говорил вожак ватаги. – Там северный ветер не так тепло из домов выдувать станет. И вроде как ручей оттуда течет. Кипень там есть, родники бьют?

– Есть кипень, – замороженно ответил Дарид. Вопрос казался бессмысленным, но раз спрашивают, надо отвечать, а о чем ты в эту минуту думаешь, никого не касается.

– Вот и славно, девкам недалеко по воду ходить будет. Сам-то, небось, тоже живешь на теплой стороне?

– Да, там.

– Кличут тебя как?

Никто Дарида никогда не кликал, но ведь спрашивают, человеческими словами, и надо отвечать…

– Дарид.

– Давыд, что ли? Всем ты парень ладный, а голос скрипучий, что у старого дерева, не сразу разберешь. Да ты человек семейный, тебе песен с девками не петь. Я так понимаю, что раз ты тут первый поселился, то и хутор назовем Давыдово. Место для жилья удобное. Березняк со склона сведем, разобьем огороды. У реки покосы, берег в порядок приведем, чтобы не камыши были, а заливные луга. Вон тама пашню подымем, урожаи по целине должны быть хорошие, а как назема навозим, то и вовсе золотой землица станет, стократ отблагодарит. От рощи тоже малость оставим, чтобы девкам было куда за грибами ходить, а старикам веники резать…

Трудно сказать, как еще хотел обустроить старшой Даридову землю на свой стайный манер, но в эту минуту мучительное непонимание сменилось ясным осознанием, что надо делать. Случаются в ноябре тихие дни, когда последний лист упал с ветки, воздух промыт вчерашними дождями, а весь мир виден насквозь, и нет в нем никакой тайны. Такая же сквозная ясность осияла Дарида. Неважно, что пришельцы добрые люди, добро и зло только кажутся поверхностному взгляду. Тут речь об ином. Стройная жизнь против стайной, у каждой своя правда, свое добро и зло. О чем еще вопрошать, какой выбор вершить?

Тонкие колышки у Дарида всегда наготове. Первым Дарид прибил вожака, вторым длинного.

– Брось лук! – крикнул рыжий и упал, просаженный колышком насквозь.

Кто-то кинулся бежать, а кудлатый вырвал из-за кушака топор и бросился на Дарида, но и его Дарид прибил насмерть, как прибивал когда-то волков на Курумовой земле.

Остановился, убрал колышки и стрелялку, отер пот со лба. Шестеро лежали бездыханными. Слабо в них душа держится, зверь и то сильней за жизнь цепляется.

Теперь никто не захочет сводить рощу, рубить на дрова материнские березы, нарушать правила стройной жизни. На том берегу не осталось никого знающего, как можно сюда проплыть, и угрозы миру больше нет.

Мертвецов Дарид свалил в поганую яму на пожрание Мухляку. А куда еще? – тут не ихняя земля, даже права на могилу убитые не имеют. Царства да государства остались на том берегу, а здесь свой мир.