Читаем Девятнадцать стражей полностью

– И еще одно, – проговорил сержант, не прекращая сражаться с механизмом. – Лучше бы, чтобы потом я не обнаружил внутри живую монашку, обмотанную кишками моего капрала.

Они обменялись взглядами сквозь смыкавшуюся щель. Не первый раз сестра слышала подобные слова. На фронте правила предельно ясны.

– Подождите минутку, сестра, – услышала она голос из внутренних динамиков, когда сержант продолжил прерванную было работу. – Мы сможем открыть внутренние двери, только когда закроются внешние.

Она кивнула, хоть не была уверена, что он видит. Предбанник был коротким и узким, а двери с обеих сторон – снабжены стальными колесами. Похоже, пневматика тут сдалась давным-давно.

За ее спиной щелкнули мощные запоры, свет замигал, словно от испуга.

Из-за второй двери донеслись постанывание, посапывания и тихие проклятия. Открывалась дверь медленно, неохотно, похоже было, что механизм расплачивался за годы невнимания к себе, за пыль и ржавчину, разъевшую шестеренки. Но через некоторое время дверь открылась достаточно, чтобы сестра сумела войти.

– Уфф, – солдат блеснул улыбкой и вытер со лба пот. – Я ведь говорил, что эту фигню стоит смазать, но тут не до масел. Стрелок Клавенсон.

– Сестра Рэдглоу. А не проще использовать сервомоторы брони?

– Использую, а как же. Иначе б мы эту заразу и втроем с места не сдвинули. А они идут даже быстрей, чем мы ожидали.

Восемнадцать минут. Это значило, что волна в двадцати, максимум в двадцати пяти минутах от них. Она прикрыла глаза. Господь подвергал ее испытанию, и она не собиралась Его подводить.

– Где раненый?

Не сказав ни слова, он провел ее. Они приготовили для капрала помещение в самом центре бункера, без окон, с единственным входом. Один Бог ведал, для чего предназначал его проектировщик, но сейчас тут стояли только полевая кровать, военный автомед, табурет да несколько ламп, подключенных к генератору и – на всякий случай – к батарее аккумуляторов. О лампах попросила она: это важно, чтобы свет не гас ни на секунду.

– Нам придется вас оставить, – пояснил Клавенсон, направляясь к выходу – Приказ сержанта. Не беспокойтесь, мы закроем дверь, и на всякий случай я покажу, как заблокировать ее изнутри. До вас ничего не доберется.

Она только махнула рукой на эту неловкую попытку ее успокоить. Смотрела на раненого. Эдвард Новак, двадцать восемь стандартных лет, католик. По сути, ему повезло: окажись он евреем, остался бы в одиночестве, потому что равви Глевштейн утром вылетел к двум солдатам на линию Эддингса.

– Как вы себя чувствуете, сержант? – спросила она ласково.

Он поглядел слегка ошалевшими от страха глазами и коротко рассмеялся, на грани панического хохотка.

– Сержантом я стану в лучшем случае посмертно. Пока что я капрал, и лучше бы вам, сестра, это запомнить.

Она вспомнила его медкарту: повреждение хребта, перелом ноги, три треснувших ребра. Результат падения с шести или семи метров на бетонную плиту. Тогда на нем не было брони. Не повезло. Но самое худшее находилось под черепом, крупная гематома, удерживаемая лишь наносеткой, введенной через сонную артерию. Сетка была очень тонкая, поэтому, чтобы дать хоть какой-то шанс выжить, давление ему снижали фармакологически. Что, в свою очередь, не позволяло ему, как всем прочим, принимать оглупитель – поскольку его составляющие вошли бы в конфликт с принимаемыми лекарствами. Вот и все. Он прекрасно понимал, что без оглупителя не выживет под психошизоидной волной, которую также называли «волной магхостов», а под ней его убьет апоплексический удар. Его следовало эвакуировать в тыл, и он наверняка предпочел бы рискнуть сыграть в рулетку с полями анти-g, даже если бы те грозили разорвать его наносеть, – но вместо этого ему прислали гребаную монашку.

Не повезло.

Ох, человеческие глаза способны передать столько информации. Особенно те, в которых ненависть мешается с паникой.

Неожиданно он широко ухмыльнулся.

– Я чувствую себя лучше, сестра. Парни так переживают, что даже позаботились, чтоб я не свалился с постели, – он напряг мышцы, показывая ремни, которые стягивали его руки и ноги.

– Они сделали это, потому что я их попросила, – пояснила она спокойно. – Опыт.

Он перестал улыбаться.

– Какой опыт, а? Какой такой, сука, опыт?! – Он дернулся так, что заскрипели ремни, а постель едва не подпрыгнула.

Она подкатала правый рукав и показала ему. Он замолчал, глядя на отвратительный, рваный шрам, тянущийся от запястья до самого локтя. Будто выгрыз его зверь.

– Ногти и зубы, – пояснила. – Такие раны плохо заживают.

Он не ответил, глядя на ее предплечье.

– А тот, который это сделал? – произнес наконец.

– Я лупила его стулом, пока он не стал больше бояться меня, чем того, что магхосты оставили в его голове. – Она опустила рукав и спокойно улыбнулась. – Но обычно я предпочитаю молитву. Когда ты в последний раз был в церкви?

– Два… нет, три года назад.

Она вздохнула. Тяжелый случай.

– Ладно, начнем тогда с основ. Помнишь «Отче наш»?

Динамик передал вой сирены. Двадцать минут до контакта, пятнадцать до приема оглупителей.

* * *