Читаем Девяностые от первого лица полностью

В силу нашего знакомства мы стали предлагать ему различные проекты для галереи. Это вылилось в выставку «День знаний», которая открылась 1 сентября 1991 года, при этом и Кулик, и Овчаренко к нашим художественным усилиям относились скептически. Кулику это не то что не нравилось — он не понимал, чем мы занимаемся, не понимал ни наших политических взглядов, ни эстетической ориентации, так как в то время был классическим модернистом и делал молчащие формалистические работы. Сама выставка состоялась потому, что Овчаренко был большим поклонником Константина Звездочётова, а мы с ним имели дружеский контакт. Звездочётов по каким-то причинам отказывался сотрудничать с Овчаренко и делать в его галере выставку, а совместная выставка его устраивала. Наши работы висели по стенам. Это были подвешенные под разными углами парты, на поверхности которых были вырезаны бормашиной граффити, а в щели залита краска. Самую большую известность получил

слоган «Sex Marx Karl Pistols», который пошел в народ и употреблялся панками, тиражировался на майках и стикерах. Также в 2001 году его использовала группа «Радек» на акции «Демонстрация».

Выставка проходила сразу после скандально известного проекта Андрея Монастырского «Окрестности». Это было собрание различных предметов, которые Монастырский нашел и отобрал для экспозиции. В частности, одним из таких предметов был большой надгробный камень: он весил 200-300 кг и после выставки его не стали вытаскивать из помещения. Поэтому мы покрасили его в цвета российского флага и интегрировали в экспозицию, назвав «надгробным камнем российской демократии». Когда выставка закрывалась, была организована первая ярмарка «Арт-миф» в Манеже (сейчас ее уже не существует), и мы привезли камень туда, поставили перед входом, около него толкали речи.

В конце октября 1991 года у ЦДХ я познакомился с Олегом Мавроматги. Я шел посмотреть какую-то выставку и увидел, что молодой человек у памятника Хайека устраивает перформанс — достаточно невнятный, даже не вспомню, какой именно. Молодой человек представился как Олег Брызгунов из Волгограда. Когда мы стали общаться, самым удивительным в нем оказалась его политическая ориентация. Наши политические позиции входили в радикальнейшее противоречие с культурным контекстом и позициями представителей андерграундного истеблишмента. Удивительно было, что Мавроматги оказался таким же леворадикалом, зачитывавшимся текстами о волнениях 1968 года. Он еще рассказывал истории про то, что был фанатом Rote Armee Fraktion, писал на стенах названия, поджигал газетные киоски и в итоге попал на какое-то время в специальную психушку — папа отправил его туда, чтобы вылечили от художественно-политических бредней.

По моему представлению в художественном смысле левая политическая ориентация выполняет функцию эстетического различия. Авангардное искусство строится по принципу максимального замед-

ления коммуникации между художником, который производит какой-то странный объект, и публикой. Перед зрителем предстает некий объект, который он не может объяснить, понять, который иногда оставляет его в недоумении, иногда шокирует. У зрителя могут быть негативные или позитивные, но не вполне отчетливые впечатления. Неудивительно, что в качестве подсобной функции для задержки этой коммуникации художники в XX веке брали политическую ангажированность. Эта ангажированность обладала двоякой скандальностью. В европейской буржуазной культуре, где никаких победивших революций не было, она входила в противоречие с существующим экономическим и политическим режимом.

В России же обращение к этой идеологии носило в себе двойное извращение, фрондерство, нонконформистское действие.

Кроме того, большую роль, как мне представляется, играет создание иллюзии цельности. Авангардист, который делает очень необычные, инновативные, экспериментальные, скандальные, шокирующие объекты, хотел бы иметь цельность — политический аналог этих скандальных странных объектов. Эта ориентация на левую идеологию подтверждается, в частности, редкими случаями, когда художники имели связь с нацистской идеологией. Их было немного — Эзра Паунд, Кнут Гамсун, Луи-Фердинанд Селин, румынский писатель Эмиль Чоран, от философии — Мартин Хайдеггер. Принципиальное отличие фашизма от коммунизма заключалось в том, что коммунизм выполнял не только функцию фрондерского эстетического различия.

В нем, помимо этого, содержится набор глубоких интересных методологий, которые можно употреблять как в анализе теоретического текста или эстетического объекта, так и в бытовой жизни. В широком понимании коммунистическая традиция, которая не ограничивается сталинизмом, давала больший простор для творчества, эксперимента, каких-то интересных ходов в мышлении, в том числе в художественном произведении.