Читаем Девяностые от первого лица полностью

Милиция хотела очень быстро — за две недели — завершить расследование и устроить показательный процесс. Так как мы акцию приурочили к «Закону о нравственности», то были очень хорошим материалом, чтобы проиллюстрировать то, как этот закон действует. Я был настроен на то, чтобы пойти на суд и сказать о них все, что думаю. Но Гусаров мне сказал, что этого ни в коем случае нельзя делать, а ему было 27 лет, он был человек опытный. Потом я узнал, что в советских судах, да в общем-то и сейчас, оправдательных приговоров в первой инстанции о,1 %. Сам Гусаров убежал в Литву, которая тогда уже фрондировала против СССР, но при этом начал собирать всякие документы — ходатайства из общества «Мемориал» и прочее. Я получил бумажку от режиссера Сергея Соловьева, где он писал о том, что мат можно использовать в особых случаях. Было набрано большое количество ходатайств, и буквально за три дня до августовских событий⁵ дело было закрыто за отсутствием состава преступления.

Когда произошли августовские события, в которых я принимал участие, я туда пошел с мыслью, что если сейчас ГКЧП победит, то нас опять по новой

раскрутят. Уже потом у меня было много встреч с органами нашей безопасности по разными причинам. Помимо акции «Против всех» я работал вместе с ними в политическом имиджмейкинге в 19951996 годах, в «Фонде эффективной политики» Глеба Павловского. Мне рассказали, что хотели на суде сделать главным Гусарова, а не меня, мне не хотели давать срок. На то были две причины. Первая и самая главная заключалась в том, что мой дедушка был генерал-майор НКВД, в 1937 году посажен по делу Тухачевского, а в ФСБ и КГБ до сих пор существует правило, что своих сразу не сдают, и оно распространяется на детей, особенно пострадавших от сталинских репрессий. Вторая — я был сирота.

3В 1991 году велась довольно интенсивная деятельность, было организовано большое количество акций Среди них в анналы истории вошли далеко не все, но в реальности мы делали по две-три акции в месяц. Некоторые из них имели довольно камерный характер, поэтому их документацией я практически не занимался. Вообще документированием мы серьезно не занимались по ряду причин. Во-первых, из-за реального отсутствия финансовых возможностей, во-вторых, у нас была достаточно радикальная концепция, согласно которой художественная акция считалась состоявшейся, только если о ней написали в газете. Документацию производили не мы, а СМИ — фотографы и корреспонденты, которые приходили и потом писали свои в большинстве своем довольно идиотские тексты. У нас было негативное отношение к «андерграунду»: мы их считали продавшимися буржуазными деградантами. Наша стратегия заключалась в том, чтобы напрямую обращаться к зрителю, к простым людям, поэтому мы выстраивали связи с профанными медиа (газетами «Московский комсомолец», «Комсомольская правда», журналами «Столица» и даже «Крокодил»), а не профессиональными

(таких было тогда немного — журналы «Искусство» и «Декоративное искусство»).

Самый малоизвестный перформанс того времени, который был при этом необычайно визуально убедительным, назывался «Прочтение огнем». Он был сделан 15 февраля 1991 года в Чапаевском парке на месте, где сейчас стоит гигантское здание жилого комплекса «Триумф-палас». Это было заколдованное место: с 1930 года там продолжалась постоянная стройка, но ничего не могли достроить. Сначала строили стадион, потом дом, при Горбачёве — театр. Я жил рядом, там прошла вся моя юность, поэтому очень хорошо знал это место и в какой-то очередной раз увидел, что там строят театр. Перформанс не был доведен до ума, но была создана интересная визуальная сцена.

Акция заключалась в следующем: на стройплощадке недостроенного театра, в месте, где должна была располагаться круглая сцена, находился большой бетонный круг с двенадцатью бетонными столбами. На шести столбах лежали стопки книг теоретиков марксизма: Ленина, Троцкого, Маркса, Энгельса, Хо Ши Мина, Мао. На других шести столбах стояли люди с книгами тех же теоретиков в руках. В центре стоял человек с зажженным трехметровым факелом в руках и последовательно поджигал стопки книг. Как только поджигалась стопка книг, участник с книгой в руках начинал читать этого автора. И так по часовой стрелке поджигались стопки книг и последовательно шло чтение этих авторов. В итоге происходило одновременное чтение книг — «гул языка». «Гул языка» — структуралистский термин, обозначает симультанное чтение — чтение и наложение друг на друга текстов. В конце перформанса горел круг из книг и люди читали все вместе. Публикация об этой акции появилась в журнале «Декоративное искусство» — моя первая публикация в профессиональной прессе. Зрителями было всего три человека: Олег Кулик, Аня Чижова и Олег Николаев. Сожжение — это было своего рода публичное чтение. Это критический элемент того

времени, когда мы отворачивались от теории марксизма, так как в это время «сжигалась» в обществе марксистская теория.