Читаем Детство Ромашки полностью

Наташа в эту минуту стояла, собрав в горсть свои косы и прижимала их к лицу. Лоб, уши и шея у нее горели.

Григорий Иванович вдруг так взволновался и за что-то принялся растерянно благодарить бабаню, а затем меня и Наташу.

Сегодняшний день оказался особенно веселым. У нас побывали и Александр Григорьевич с Григорием Ивановичем, и Махмут Ибрагимыч. Среди разговоров о балаковских событиях и о том, как себя чувствует бабаня, Александр Григорьевич нет-нет да и кивнет мне:

—Как, Роман, после Семиглавого отдышался?

Мне даже смешно было отвечать. Конечно же, отдышался, и давно. Да сейчас казалось, что ничего трудного не было в той поездке.

—Оно верно, конечно, дорога нетрудная,— согласился Александр Григорьевич.— Только, поди, страшновато тебе стало одному до Семиглавого шагать?

А я и не помнил, страшно мне было или нет. Александр Григорьевич рассмеялся и, махнув рукой, сказал:

—Ладно, не объясняй, понимаю. Макарыч об этом складнее рассказывал. Проводил тебя и двое суток, пока Григорий Иванович в Осиновку не вернулся, как в горячке метался. Расскажи лучше, как горкинских нетелей у Овчинникова выцарапали.

Этого я не знал. На хутора ездили дядя Сеня с дедушкой.

—Вон оно что! — будто удивился Александр Григорьевич и, обернувшись к бабане, стал советовать обратиться со своими болезнями к Зискинду.

Он хоть и не согласен, что его из комитета устранили, но то из комитета, а из докторов зачем же его устранять? Доктор он хороший.

Уходя, Александр Григорьевич неумело подмигнул мне, отчего его вислые усы качнулись, и сказал:

—Ничего, Роман, ничего. Расти дальше.

Григорий Иванович задержался возле Наташи, что-то сказал ей. Она потянулась было за шалью, висевшей на спинке стула, но глянула на меня, спросила:

«— Может, Ромашка сбегает?

Не отдаст он ему. Договорено, что ты придешь.

Ну, раз так, побегу.

Она быстро накинула шаль, схватила с вешалки кацавейку, метнулась к поджидавшему ее Григорию Ивановичу. В дверях они столкнулись с Ибрагимычем.

Стой, пожалуйста! — выставил он руку.— Кого сейчас Махмут видал, знаешь? Горкина! На тройке скакал. Пароход нет, он на тройке. Весь тарантас грязный, сам грязный. Прямо к Зискинду во двор вкатывал.

Да нехай скачет,— отмахнулся Григорий Иванович.— Нехай. Чего ты испугался?

Моя не испугался. Моя мал-мала удивлялся. Зачем его по такой распутице сюда несло?

Чапаев и Наташа ушли, а Ибрагимыч еще долго разводил руками и, обращаясь то ко мне, то к бабане, рассуждал:

—Какой ему тут дело? Говорил, может, зимой приеду. А какой теперь зима? Не-е-ет, шайтан, без барыша он ехать не станет. Правду говорим, Марья Ивановна?

Бабаня, подумав, сказала:

Намедни Пал Палыч газету читал. Уж так-то его в ней обесчестили!

У-у-ух! — рассмеялся Ибрагимыч.— Ту газету он кошкам стелил. Честь у него не родился, а совесть — рогожка драный. Ну, мы пошли, что ли?

Только проводили Ибрагимыча, явился Пал Палыч. Весело поздоровался и, присев на табуретку возле двери, принялся копаться в своей суме.

—Открыточки вам от Данилы Наумыча. Извините-с, не выдержал, прочитал. Бери, Ромашка, читай вслух.

В первой открытке говорилось, что до Осиновки стадо догнали славно, а через казачью грань беда как трудно переходили. Долматов чуть плетью не засек. Спасибо, Овчинников бумагу дал, чтобы скот и их пропустили. Правда, бумагу ту Семен Ильич у него со скандалом взял. Потом дедушка слал всем поклоны и заверял, что они с Серегой в полном здравии. Во второй открытке дедушка писал, что прибыли они с гуртом в село при станции Плес. И тут произошла задержка. Распоряжение поступило: скот дальше не гнать. Пасут скот на плесовских выгонах.

—Уж такая тебе, Пал Палыч, благодарность!—воскликнула бабаня.— Воистину ты добрый дух. Уж не знаю, какое тебе спасибо сказывать. Прямо оздоровела я.

А я вглядывался в открытки, перечитывал их и удивлялся, как долго они шли. Из Осиновки дедушка написал двадцать шестого сентября, из Нахоя — первого октября. А нынче двадцать пятое октября.

—Э-э-э! — отмахнулся Пал Палыч.— Как теперь наше ведомство работает! Ни складу, ни ладу...

Вернулась Наташа. Крадучись, прошмыгнула прихожую и скрылась в кухне. Куда посылал ее Григорий Иванович? С чем она пришла, да еще будто таясь? Не выдержав, я пошел в прихожую, осторожно заглянул в кухню. Наташа что-то высвобождала из-под полы кацавейки и подсовывала под ларь. Я тихонько окликнул ее. Она поманила меня рукой.

—Видал, чего? — показала она мне обойму винтовочных патронов.— Гриша посылал. Знаешь, к кому? К соседу, что позавчера с войны пришел. У него их целая сума. Двадцать таких-то он мне отсчитал. Часом, он уж такой чудной!..

Мне было непонятно, кто чудной.

—Да Григорий Иваныч! Говорит: «Помогай мне в делах». А какая от меня помощь? Ну ладно, буду самовар греть...