Читаем Детство Ромашки полностью

Чего ты так встрепыхнулся? Конь о четырех ногах и то спотыкается,— певуче говорила она.— Ничего, поднимусь. Уж теперь-то меня сто евлаших с панталыку не собьют. Знамо, бороздовой-то я, должно, у вас отходила, ну, а борону, надо будет, потягаю.

Ты нам, крестная, везде нужна,— отрываясь от ее руки, тихо сказал Макарыч.— Жаль, нет Нади, в Питер ее услали, а то бы я тебя с собой в Саратов. Там доктора...

А ну тебя с докторами! — рассердилась бабаня.— Полежу денек-другой, и все. Пока еще становая жила не лопнула.

Макарыч увидел меня, шевельнул кистью руки.

—Подойди-ка! —и ласково обратился к бабане: — Крестная, вот Ромашка прибежал. И давайте вместе по-свойски поговорим. Завтра я должен уехать. Телеграммой меня в Саратов вызывают. Побыть с вами и лишнего дня не могу. И вот о чем я просить буду: вам с постели не вставать, пока доктор не разрешит, а тебе, Роман, неотступно быть возле бабани.

Она долго молчала, потом повернула на подушке свое слепое лицо, спросила:

Телёграмму-то отбил?

Отбил.

Где же денег взял?

У Чапаевых.

—Чего же меня не разбудил?

Ответить, что пожалел ее, постеснялся. Бабаня не любила, чтобы ее жалели, обижалась. Усмехнувшись, сказал:

Чай, я уж не маленький — по пустякам тебя тревожить.

Ох, лучше бы вы маленькие были! — тоскливо произнесла она. Но тут же засмеялась: — Вы бы маленькие, а я бы вон как Наташа... Скажите ей, чтобы ко мне прибежала. Да приберитесь вы, умойтесь. Оба ж грязные.

На кухне мы взяли ведро с водой, мыло, полотенце и вышли во двор. Наташа развешивала на веревке белье, а Григорий Иванович, держась за веревку, подергивал ее, словно проверяя, хорошо ли она натянута, и что-то тихо говорил. Наташа украдкой взглядывала на него, и щеки у нее полыхали. Я крикнул, чтобы она шла к бабане, и, зачерпнув воды, собрался сливать Макарычу на руки. Но Григорий Иванович подошел, взял у меня кружку.

Давайте я уж вам обоим солью,— весело сказал он, да вдруг смутился, задергал козырек картуза, виновато молвил, обращаясь к Макарычу: — Извини, товарищ Ларин, не поздоровался с тобой.

Ничего,— рассмеялся Макарыч.— Ведь мы вроде и не прощались. Из Осиновки-то ехали, я в Ершах из тарантаса да прямо в вагон. Уж в Николаевске вспомнил, что и рукой вам с Ибрагимычем не помахал. Выходит, сквитались.

Сливая на руки Макарычу, Григорий Иванович спросил, надолго ли он в Балакове, не задержится ли тут. Отфыркиваясь, Макарыч отвечал, что надобности задерживаться нет. Прямо с дороги он побывал у Александра Григорьевича. Все у него идет как надо. А что Зискинд печати не отдает, невелика беда. Большевистский Совет и без печати хорош.

Да я, видишь ли, Павел Макарыч, за брательника Василия сердцем болею,— с грустью проговорил Чапаев.

А что такое?

Спор у нас с ним. Душой он большевик, а разумом все чего-то разгадать не осилит.

Макарыч стряхнул с рук воду и, улыбаясь, сказал:

Зря беспокоишься. Разум от души никогда не отстанет.

Может, часок выкроишь с ним побеседовать?

Почему же часок? Разговор получится, и вечера не пожалею.

Так я его к тебе притащу! — обрадовался Григорий Иванович.

Нет уж,— беря у меня с плеча полотенце, откликнулся Макарыч.— Сам к нему пойду. Мне о твоем брате кое-что известно. В Николаевске о нем товарищи хорошо говорили.

Правда, что он с фронта с Георгиевским крестом на груди явился?

—Точно,— подтвердил Григорий Иванович.

—Ну вот, а у меня на рубахе одни пуговицы,— рассмеялся Макарыч.— Нет уж, сам к нему спутешествую.

С Макарычем мне как следует побыть не пришлось. Расспросив, как я повстречался с дядей Сеней, он ушел с Григорием Ивановичем в Сиротскую слободку. Вернулся поздно, а утром Ибрагимыч отвез его на пристань к саратовскому пароходу. Прощаясь, он еще и еще раз наказал не дозволять бабане вставать с постели.

—А я через недельку, дней через десять наведаюсь,— сказал он.— Может, и Надя...— тут же тряхнул головой, весело поправился: — Надежда Александровна. Она давно в Балаково рвется.

Но прошла и неделя, и другая, и третья, кончился сентябрь, прошло и десятое октября, а от Макарыча хоть бы записочка, хоть бы слух какай. Бабане доктор давно разрешил подниматься и сидеть в постели.

—Ходить начнете, когда сами почувствуете, что эта пора наступила,— строго сказал он ей в последний приезд.

—Чую, сама чую,— недовольно отозвалась бабаня.

—Як тому это говорю, что едва ли еще придется навестить вас. Недели через две пароходы станут: в верховьях Волги уже шуга [3] идет.

Бабане с каждым днем становилось лучше. Страшные отеки почти сошли с лица, глаза стали шире, веселее. И хотя за суровостью она по-прежнему умудряется прятать мягкую добрую улыбку, я все равно ее вижу.

Вчера я заново рассказывал ей, как живут Поярковы. Слушая меня, она вдруг сказала:

—Гляжу на тебя, и вроде я здоровая. Вот совсем здоровая. А ты, выходит, возле меня как пришитый. Скучно, поди? Все ты в избе да в избе...