Читаем Дети Барса полностью

Асаг замолчал. Было тут нечто, неподвластное его пониманию. Нечто, скрытое от него. И эбих, попытавшись когда-то добраться до сути, отступил. Не из-за упрямства архивных шарт. Нет. Его в тот раз тоже посетила особая тревога… Не стоит смертным, хотя бы и тем, у кого тень длинна, выходить за круг дозволенного. Что там произошло шестьдесят четыре солнечных круга назад? Творец знает… Асаг почувствовал тогда, в архиве Дворца, да и сейчас чувствует: его нетерпеливые глаза ждало нечто ослепительное… то ли ослепляющее…

— Отец мой эбих, я знаю: царь возложил руки свои на плечи Полдня и заставил склонить голову народ суммэрк. Так учат…

— Да, так учат… Маддан-Салэн не разрешил черным брать пленных. Они выполнили приказ. А потом два дня весь город считал трупы. Падаль перегораживала улицы. Всего, сотник, одиннадцать тысяч людей суммэрк и людей Полдня. Все, кто не успел удрать, побросав оружие и себя не помня от ужаса… С тех пор черных и зовут «пехота ночи». Той ночи, сотник.

— Одиннадцать тысяч! Целая страна с городами и селениями…

— Зато Царство уцелело. Пало бы оно — и сколько народу перерезали бы тогда? Маддан-Салэн любил землю Алларуад… Откуда-то он раздобыл немного удачи и поторопился использовать ее, вот что я думаю. А откуда… не спрашивай, не знаю. Третий не спал…

— Царство, устояло, сотник. Оно, ослиная жопа, опять устояло. Времена такие были: все падало, все рушилось, все чувствовали себя стариками. Лаг Маддан говорит: моя, я как будто родился старым. Странное, очень странное время было. Как будто смерть подошла к царству, как земледелец к ячменю, навострив серп… Все, сотник, ждали, все почти что знали: скоро погибнет великий город Баб-Аллон и вся страна вместе с нам. Но время обмануло всех, не переломилось…

Они подошли к Сигнальной башне. Внизу — ворота в Приречный форт. Тускло поблескивала черная вода. Часовой должен бы их окликнуть. Пора. Не заметит через пятнадцать шагов — и останется без жалованья за полмесяца, через тридцать — его хорошенько отдерут кожаными ремнями по спине, через полсотни — ему грозит подвал и скудная пища… на месяц примерно, если раньше за ним не было особых нарушений. Эбих сбавил шаг.

— Так вот, сотник. Держава царей баб-аллонских не умерла. Но старой была, а сделалась… какой-то… больной, что ли… как паршивая собака. Или дряхлой. Будто какая-то дрянь точит ее изнутри. Раньше иначе жили. Я читал, как они жили раньше. При Халласэне Грозе — как львы, могучие и бесстрашные. При Дорте V Холодном Ветре — строгие и стойкие, вроде каменных скал. При царице Га-рад — словно небесные приближенные Творца, печальные, мудрые, искусные во всем. А теперь? Бьемся как будто в пол-удара, смеемся в полсмеха, веруем в полверы. Это, ослиная жопа, какая-то болезнь… Что?

Дорт успел издать короткий стон и мешком повалился прямо на спину Асагу. Эбих повернулся было, но не смог завершить движение. Чьи-то чудовищные когти прошлись ему прямо по сердцу. Асаг остановился и послал в небо звериный вой. Как будто волк-одиночка, голодный, злой подранок, отставший от своих, где-нибудь на пустошах за Полночным валом, недалеко от малой сторожевой крепостицы, на берегу почти пересохшей речки с мутной солоноватой водой, которую пить не надо бы, умирая, отыскал в разрыве туч свое блистательное божество, услышал его зов и ответил, как умеет… Еще раз, еще и еще. Асаг не волен был шевельнуться. Он боролся, но на его сердце нечеловеческая тоска нежно вырезала магические знаки.

— Гу-у… Гу-у-у… — донесся снизу надрывный крик, Асаг споткнулся обо что-то, упал, колено пронзила боль. Эта боль да еще непрекращающийся крик помогли ему прийти в себя.

— Гу-у-у… — Эбих прислушался.

— Гу-утии!

Под ногами у него — тело часового, то ли спящего, то ли мертвого. Тот, кто останется жив сегодня, завтра разберется. За спиной — тело сотника Стрела? Дротик? Вроде бы нет. Асаг пнул обоих поочередно и побежал к башне. Живы — очнутся. Откуда взять время, ослиная задница, чтобы разбираться с ними?

— Гу-утии! Голос какой-то знакомый, тьма его забери. Ш-ш-ш-ш-ш… — шелест летящих стрел.

Эбих на одни миг выглянул из-за кирпичных ступенек зубца. У самых порот на земле барахталось черное тело, невнятное пятно, не разберешь, что там с ним. Как будто обезумевший медведь вышел к стене форта и катается в грязи.

Крик оборвался.

Мэ царского эбиха стремительна и переменчива. Миновало пять ударов сердца. Асаг потревожил сигнальное било. Четыре раза… остановка… еще четыре раза… общая тревога. Над крепостью поплыл гулкий стон меди. Копейщик, стоявший на посту рядом с билом, зашевелился. Значит, не мертвый, просто сомлел. Есть у Гутиев искусные машмаашу… добраться бы до них да выпустить потроха.

Асаг в ярости закричал:

— А говенной дырки не хотите попробовать? Не прошла ваша уловка!

Тюк-тюк-тюк — заколотили стрелы в кирпич, осыпав эбиха крошкой.

У канала роились человеческие фигуры, как будто насекомые выползали на берег.

— Джелэ-эль! Наги-и! Шарлага-ар! Наги-и! Гап! Гортанные крики чужих командиров резали предутреннюю темень.