Читаем Дети Барса полностью

Молодой царь почувствовал удушливый запах гнева. Это всегда приходило к нему, как отзвук далекой грозы, которая все еще может пройти стороной… Все пятьдесят восемь законных государей и государынь баб-аллонских из рода Ууту-Хегана холодно смотрели на него из окон того Лазурного дворца, что стоит выше туч, — у самого Творца в ладонях. Холоднее прочих глядел Донат Барс. «Зачем она унижает первого хозяина Царства? Да еще перед его прямыми потомками? Почему? Понять не могу. Сошла с ума? И что за нунгаль такой? Уж верно, не Творец…» Но сказать он ничего не успел. Апасуд крикнул ему: — Молчи же ты, упрямый онагр!

«Еще кто из нас двоих упрямее… Или онагрее?»

Шаг поднял третью табличку:

Я, Гурсар-Эанатум, царь Эреду, доброго города,

Отделил землю от воды.

Моею силой страна Ки-Нингир осушилась,

Рабы нунгаля были спасены!

Моею силой города вышли из-под волн!

Страх тела страны, река Буранун несет воды ровно!

Бородатая рыба сухур тянется к пище в пруду!

Рыба карп в тростниках священных поводит серебристым хвостом!

Вороны черные, подобно людям с острова Дильмун,

В гнездах каркают!

Могучий бык взбивает землю копытом и бодается во дворе!

Крепконогий дикий осел кричит, призывает ослицу!

Барка с золотом и серебром спешит из Мелуххи,

Гребцы ударяют веслами!

Лен встает, и ячмень встает, поднимаются из земли!

Смелые воины разбивают головы врагам, взятым в плен!

Люди черноголовые из кирпича стену возводят,

На священном месте город строят!

Моею силой страна Ки-Нингир осушилась,

Рабы нунгаля были спасены.

— Головы, значит, разбивают, храбрецы-суммэрк… Апасуд зашипел.

Четвертая табличка была коротка:

Как небо обдувает ветер,

Как траву песок обдувает,

Так тело страны Ки-Нингир пусть песня моя обдувает!

Власть нунгаля да будет над нею священна…

Дети царя Доната знали друг друга. Аннитум ухмыльнулась в ожидании потехи, Апасуд в отчаянии схватился за голову,

Бал-Гаммаст и князь Гнев иногда играют друг с другом в странную игру: им надо обязательно выяснить, кто окажется хитрее, кто кого поведет на веревке. Покуда царь держит в руке веревочную петлю, накинутую на шею гневу, тот холоден. Но стоит только поддаться его чарам и на миг отпустить веревку… О!

Ярость Бал-Гаммаста все еще дышала холодом…

— Я думаю, их надо изгнать из Баб-Аллона и запретить им бывать во всех крупных городах Царства. Полагаю, это решение надо принять немедленно.

— Ты солдафон и больше никто! — воскликнул Апасуд.

— Изгнать? Не изгнать… Может, просто высечь? — размышляла вслух Аннитум. — Дать серебра за работу и хорошенько высечь. Будут знать, что и при ком петь…

Апасуд, не в силах спорить, издал какой-то лошадиный сап. Всем своим видом он показывал: не понимаю, о чем вы тут говорите.

— Не понимаю, о чем вы тут говорите… — с необыкновенным весельем и даже некоторой нежностью в голосе произнесла царица.

— Чего ж проще — откликнулся Бал-Гаммаст. — Род царей баб-аллонских поставлен в услужение суммэрк. Наши города отданы им. Их князь и бог, этот кровожадный урод, правит миром. Серебро певунья заслужила, тут Аннитум права. И высечь бы надо — согласен. А потом обязательно изгнать. Обязательно! Невыносимая порча. Не слабее, чем от матерого машмаашу, а таких изгоняли отсюда с великим позором…

— Сынок, Балле… Я не вижу в милых и тонких песнях Лусипы ничего, кроме фантазии. А ведь на нее столь богато любое высокое искусство, и поэзия в том числе…

— А я вижу оскорбительное вранье. Бал-Гаммаст смотрел в лицо певунье, но ответа ждал от царицы Лиллу. Он государь. Он в своем праве — требовать повиновения. И он гонит прочь ложь, прилетевшую на легких крыльях! Творец свидетель… Но почему тогда девица Лусипа столь мягко опустила веки? Если бы он сделал такое движение веками, то лишь по одной причине: когда ему п отребовалось бы скрыть нечто неприятное для собеседника… Кто побеждает? Он ли загнал неприятеля на неудобную позицию? Его ли самого навели на непонятную ловушку? Что — там, у чужой смуглой женщины под веками? Слезы? Насмешливые огоньки? Торжество словчившего бойца? Девушка-суммэрк молчала. Царь смотрел ей в лицо и никак не мог избавиться от неуверенности. Что, наконец, ответит мать?

Ответил Сан Лагэн.

— Отец мой… э-э… Балле… то есть государь…

— Зови же меня по имени!

— Да.

— Как всегда зовешь. Что с тобой сегодня?

— Н-да… конечно же… Балле. Я… просто я, видишь ли, какая вещь… я растерялся.

Теперь шесть пар глаз высверливали дыры в тощем и нескладном теле первосвященника. Точно шесть мастеров собрались вместе, чтобы проделать отверстие в костяном крючке для ловли рыбы.

— Да, Балле… в голове у меня словно стоит месяц тэббад и льют холодные дожди, и на улицу выходить страшно… как бы не захлебнуться… и дома сидеть невозможно, надо заняться делами… какую непогоду ты устроил, Балле… извините его. Извините его все. И меня вместе с ним.

Аннитум:

— Как?!