Читаем Державный полностью

   — А тебя-то как звать, охотничек? — спросил его Холмский.

   — Головкины мы, Никифор Иванович, по прозвищу Тетерев, — отвечал тот. — А вот, поглядите-ка, кого наш сокол ясный, Афанасий Михалыч Хруст-Морозов, тащит! Ишь, ишь вырывается, распетушье подлитовское!

   — Кто сей? — спросил Холмский.

   — А вот мы его сейчас сами спросим! — сказал старший сын Русалки, с силой ударяя своего пленника под ребро. — Отвечай, кто ты есть такой!

   — Аз есмь Кузьма Григорьев! — отвечал тот, и от обиды в голосе его визгнуло. — Я из знаменитого роду новгородского. Ежели вы меня сей же час выпустите, обещаю вам, що когда мы вас в полон взимем, заступлюсь за вас, щоб вам головы не рубили.

   — На тот берег их обоих, в обоз! — махнул рукой Холмский и, повернув коня, стал двигаться влево, где, как он предполагал, должен был наступить очередной решающий миг битвы.

В середине и на левом крыле сеча и впрямь была в самом разгаре, но решительный миг, видно, уже прошёл, и наши крепкие ряды довольно быстро теснили невпопад отмахивающихся, помятых новгородцев. Верховых врагов здесь уже почти не было, и наши конники топтали и долбили по головам растерянных пехотинцев, полосующих куда ни попадя своими косачами, серпухами, секирами, тыкая во что-нибудь рогатинами и пиками, нередко нанося раны своим же.

Оглянувшись, Данила Дмитриевич увидел, что хвостовой полк Акинфова переправился через реку и наползает на левом крае на грозных рыцарей Василия Казимира. Поднявшись на тот пригорок, где в самом начале сражения, помнится, стоял странный витязь, о котором Каракуча сказал, что это шайтан, Холмский с него осматривал всю местность, охваченную смертоубийством. Наши уже довольно далеко отбросили новгородцев от реки, весь берег которой был густо устлан трупами и стонущими ранеными. Можно было видеть, как гонимая нами туча новгородцев, по сути дела, уже разделённая натрое, откатывается назад и приходит такой миг сражения, когда наступающие победители, как говорится, лупят побеждённых в хвост и в гриву. Это зрелище давно знакомо было славному полководцу Даниле, громившему крымчаков под Муромом, черемисов на Вятке, казанцев на Волге и Каме. Но лишь сейчас ему вдруг подумалось, что в сей миг сражающиеся начинают особенно напоминать огромное, многоголовое, многорукое, многоголосое животное, над которым совершается расправа. Словно не люди убивают друг друга, а чья-то умелая и ловкая рука совершает жертвоприношение, закалает этого многоглавого тельца, быстро и сноровисто освежевывает его, распластывает, разделывает на куски. Минуты предсмертной паники у заклаемого животного миновали, и оно спокойно восприемлет свою гибель, а затем ободранная туша как бы сама охотно стремится к собственному расчленению, обнажённые, дышащие мышцы словно помогают лезвию ножа как можно ловчее разрезать их.

Князь Данила поспешил отмахнуться от подобного сравнения, ибо кто же сей многоопытный мясник, который своею бесстрастной рукой совершает заклание?..

Не дело полководцу вершить в голове своей такие мысли. Кем бы ни был великий резник — Богом или дьяволом, — а наше дело правое: служи государю, изгоняй крамолу да измену с земли Русской, защищай государство Московское от врагов. Неисповедимы дела Господни. Он сам разберётся.

Итог битвы уже был очевиден и недалёк. Отсечённые от основного ополчения, разрозненные отряды ещё недавно крепкого войска Василия Казимира спасались бегством среди многочисленных домов обширного Солецкого поселения. Наши гнали их по улицам села, из которых начинал валить дым — отступающие поджигали крыши, чтобы загородиться дымом и копотью от беспощадных победителей. Хорошо было бы поймать и Казимира! Но на такую полноценную удачу Холмский уж и не рассчитывал. Это счастье, что Борецкого схватили! Государь будет вельми доволен.

Впереди взору Холмского, стоящего спиной к Шелони, открывалась картина безжалостного истребления новгородских ополченцев, которые то в отчаянии принимались отбиваться, то вновь спешно отходили всё дальше и дальше, к темнеющим в отдалении лесам. А справа наши гнали по берегу Шелони остатки коренной рати, коей воевода был у нас в плену. Трудно было поверить, что свершилось чудо — мы победили, имея в несколько раз меньшее войско, нежели у новгородцев. Теперь нетрудно было догадаться, что Новгород на сей раз послал самое большое войско, следующее такое же по численности и вооружению ему и за две недели не собрать. Это означало, что сегодняшняя победа, вероятнее всего, сулит и общую победу в войне.

Холмский снял с головы шлем, из-под которого реками струился по лицу и по-за ушами пот, и глубоко-глубоко вздохнул, впервые дозволив себе подумать о победе. Вкруг холма собирались все главные наши воеводы — Акинфов, Каракуча, Руно, Щеня, Хрипун, Кошкин, Зиновьев. Справа подъехал Русалка, неся на щеке глубокий кровоточащий след от шестопёра Борецкого.

   — Ишь ты, как тебя царапнуло, Михаил Яковлевич, — сказал Холмский. — До сих пор кровь хлещет.