Убитый Иоанной молодой москаль был, кажется, первым погибшим в этой битве, и она, гордая этим, продолжала ехать на коне вдоль берега Шелони и посылать смертоносные стрелы из своего превосходного арбалета. Наконец она очутилась возле Мусецкого погоста, подле которого располагалось село Солца, — здесь был наведён мост, неподалёку от которого находился широкий и мелкий брод. Новгородцы первыми достигли этого брода и стали переправляться густой лавиной на другую сторону. Однако тут они были осыпаны стрелами касимовских татар, дрогнули, отступили. Москали бросились переходить реку, бой завязался прямо в воде. Благодаря жаркому лету брод в этом году был ещё мельче обычного и лишь в некоторых местах достигал лошадиного брюха. Сеча тут завязалась довольно беспорядочная, ополченцы отбивались неумело и горстями отваливались убитые, плюхались мешком в мелководье. Вот уже москали одолели, хлынули на левый берег реки, подмяли под себя ополченцев и рубили, почти не неся потерь. Встав на холме, Иоанна наблюдала за разгорающимся сражением в нерешительности — важный ли это миг, самый ли важный? Несколько стрел, пущенных явно именно в неё, просвистели над головой, но она знала: никакое оружие не властно убить её, только костёр.

Теперь она видела приближение того самого мига, к которому готовила её Марфа. Надо было дождаться, покуда москали в достаточной мере овладеют левобережьем, и после этого внезапным толчком опрокинуть их назад в реку. Основной костяк ополчения — личные отряды Дмитрия Борецкого и Василия Казимира — уже двигался на сближение с московской ратью, и вот когда они столкнутся с разящей лавиной москалей, Иоанна должна будет низринуться со своего холма и впереди всех начать рубить врагов направо-налево.

   — Ефим, меч! — коротко приказала она оруженосцу. Тот подал. Пристегнув ножны, Иоанна извлекла из них длинное, сверкающее на ярком солнце лезвие, прикоснулась к нему губами. У меча было тамплиерское имя, вырезанное на рукояти: «Красен Сион»[81]. Эти слова Иоанна трижды произнесла во время своего посвящения и трижды произносила ежедневно — утром, в полдень и перед сном.

   — А шлем? — спросил Ефим.

   — Не потребен, — ответила Иоанна.

Миг настал. Грозные копьеносцы Борецкого вот-вот должны были вонзить свои пики в ошалевшие ряды москалей. Тронув поводья, Иоанна пустила коня своего вниз с невысокого холма через расступающуюся перед ней сумятицу ополченцев, а кто не успевал отпрыгнуть — топтала. Меч сверкал в её руке, и она видела, какой ужас он должен внушать врагу. Меч, освящённый тайной, заговорённый, почти живой!

   — За мной, господин великий Новгород! — воскликнула Иоанна в необычайном воодушевлении, и все, кто был рядом, с трепетом воззрились на неё. — Я, дочь твоя, Иоанна Новгородская, поведу тебя к победе! За святую вольность!

Она врубилась в полки москалей и стала щедро одаривать их ударами своего «Красного Сиона». Меч обагрился кровью, рука Иоанны была тверда, миг вожделенный звенел в небесах победными трубами, и потому так особенно странным показалось Иоанне, что всё вдруг оборвалось, что она падает с седла под копыта своего коня, сбитая булавою, пущенной умелой рукой московита ей прямо в висок. Душа её, вырванная из тела, покатилась под ногами сражающихся, в угасающих обрывках недоумений и чувств, полетела куда-то — перевоплощаться в другом месте и времени...

Глава одиннадцатая

СЛАВНАЯ БИТВА ШЕЛОНСКАЯ

Князь Данила Дмитриевич также видел, что сей миг — самый решительный, и если новгородцы опрокинут нас назад в Шелонь, их ополченцы придут в чувство и навалятся всем скопом.

   — Вперёд! Немедля! Подсобить! Подпереть! — кричал он, приближаясь к переправе.

С самого начала, как только сделалось очевидным, насколько новгородцы превосходят по численности москвичей, Холмского не оставлял безумный страх за судьбу разгорающегося сражения. Правда, утешало то, что перед нами не крепкая рать боярская, а всего лишь ополчение, собранное кое-как и едва ли умело владеющее оружием. Добрый натиск — и руби по спинам, покуда не уравняешь их в числе с тобой. Ну а как они всё ж не сомнутся? Тогда перекрестись и моли об одном Бога, чтоб, умерев тут, ощутимей ранить врага, да будет у него меньше сил драться с основным войском великокняжеским.

Был, конечно, спасительный и куда более разумный путь, нежели ввязываться в драку, и Холмский теперь мучительно осознавал это, — держать переправу на сем берегу, а тем временем уходить дальше на запад, из новгородских пятин — в псковские области, а там уже, даст Бог, псковичи подмогут, и если Борецкие станут преследовать, можно будет потягаться с ними вкупе со псковичами. Но поздно было рассуждать о сём, битва уже шла вовсю, и добрая половина нашей рати, переправившись на ту сторону реки, молотила новгородских ополченцев за милую душу.