Читаем Державный полностью

   — Успеется, — не согласился великий князь. — При мне пока побудешь. Не дай Бог, война затянется. Мне твои полки ещё пригодятся. Если Юрий совсем расхворается, возьмёшь на себя воеводство над его отрядами. Ну так, бояре-судари, видно, всё мы обсудили. Русалка, отправляйся не мешкая. Верейский, желательно тебе к полудню выступить со своими. Всё, расходимся. Ты хочешь чего-то ещё сказать, Данияр Касымович?

   — Да, князь, — ответил татарин. — Мой человек Сеид говорит, что Холмский отбирай пленных, которай мои люди забирай. Прикажи гонцу Русалке, пусть скажет Холмскому, пусть Холмский оставляй пленных.

   — Вот что, Данияр, — поморщился Иван Васильевич, ожидая от царевича этого вопроса, — честно скажу тебе: это я приказал Холмскому отбирать у твоих татар всех пленников. Ещё перед тем, как он из Москвы вышел.

   — Ты-ы-ы?! — удивился Данияр.

   — Да, — кивнул государь. — Мне не нравится, что русские люди продаются в виде невольников на рынках в Казани, Орде и Крыму. Пора положить конец этому унижению.

   — Но наугородцы — враги твои! — запыхтел Данияр.

   — Враги — не враги, а они русские люди, — твёрдо сказал Иван Васильевич. — Они идут на меня с оружием, и я буду бить их. Но кто попадёт в плен, тех я привезу на Москву, и там они поймут, что заблуждались. Новгород — город славы русской, и он не враг, а больной, которого надо спасти. Жаль, что придётся крепко бить его, дабы проучить и не дать литвинам и ляхам овладеть им. Но как буду казнить, так буду и миловать. Так что ты, Данияр, тоже, когда будешь пленников брать, знай, что всех их мне отдашь.

   — Я тогда не буду пленников брать! — сквозь зубы сказал татарин. — Я скажу своим: «Всех бей, никого не жалей!»

   — Я те дам «не жалей»! — грозно насупил брови Иван. — Не будешь меня слушаться, не видать тебе Казани, как Мамаю — Москвы! Ишь ты, обиделся! Гляди, если я на тебя обижусь, ты горше заплачешь. Понял?

   — Понял...

   — Ну и молодец! А что у вас с Ощерой за соревнование вышло?

Ощера, видя, как расстроен Данияр, принялся с восхищением рассказывать о чудесах, показанных татарским царевичем. Услышав про перстень, подхваченный на конец острия, Иван Васильевич не поверил и потребовал, чтобы Данияр ещё раз показал своё искусство. Они отправились вон из ставки, Данияр пытался несколько раз повторить своё сегодняшнее замечательное достижение, коим славились чагатаи времён Темир-Аксака, но у него ничего не получалось. Настроение у Ивана улучшилось.

   — Клянусь, что он поймал тогда перстень! — уверял Ощера.

   — Да всё это видели, — подтвердил Русалка.

   — Тебе пора ехать, Михаил Яковлевич, — сказал ему государь.

   — Отправляюсь, — сказал Русалка и действительно исчез.

   — Так ты, Иван Васильевич, — обратился государь к Ощере, — значит, в выигрыше остался? Красивое поручье. Удаль показывал Данияр, а награда тебе? Ловко! Ну, Данияр, ещё будешь пробовать?

   — Аман[79]! — сокрушённо вздохнул, слезая с коня, татарин.

   — Ну, аман так аман, — рассмеялся Иван. — Айда с нами бузу-пиво пить.

Расположились обедать на самом берегу озера. Погода окончательно прояснилась, ветер унёс облака на запад, и повсюду воцарилось солнечное сияние. Разлёгшись у широкого татарского ковра, сотрапезники принялись пить пиво и вино, закусывая только что испечённой на углях бараниной, зайчатиной, птицей. Тем временем в стане всё пришло в движение, палатки, шатры и шалаши сворачивались, кони получали сбрую, повозки запрягались, стоял гул голосов, деловитые выкрики, шум, лязг. Наступил полдень, и солнце уже припекало. Иван Васильевич приказал установить навес. От выпитого солодового пива настроение его ещё больше улучшилось, он уже вовсю улыбался, слушая новые байки Ощеры про новгородцев.

   — А вот, говорят, Борецкий возвращается домой поздно вечером, а жена его в постели с Казимиром. Услыхала, что муж идёт, всполошилась. А Казимир ей: «Чего боишься-то? Я ж не москаль!»

   — Это ещё что! — сквозь общий смех спешил поведать свою байку Иван Васильевич. — Вот я слыхал такое. Новгородцы побитые расползаются с поля брани, один другого несёт на себе. Тот тяжело ранен, стонет: «Петюня! Не могу больше! Прикончи меня!» Этот ему: «Да чем же? Я так от москалей улепётывал, що вси ножи порастерял, никакого оружия нетути!» А раненый ему: «Так купи у меня кинжал, только прикончи!»

Царевич Данияр смеялся вместе со всеми, сначала хихикал для вежливости, а потом, если до него доходил смешной смысл той или иной байки, разражался вторичным смехом, уже более громким и искренним.

   — А! Так он продавай ему своя кинжал, пусь тот его прирежет? Ха-ха-ха!

В какой-то миг татарин показался Ивану ужасно милым. Он вспомнил историю с Ощерой, как Ощере, хитрецу, досталось драгоценное поручье, а награду-то по справедливости должен был получить Данияр. Захотелось что-нибудь подарить татарину, и, отцепив от пояса свой превосходный арабский клинок в украшенных драгоценными каменьями ножнах, великий князь протянул его Данияру:

   — Данияр Касымыч, друг сердечный! Возьми от меня в подарок за твою удаль.

Данияр расплылся в счастливой улыбке, растрогался, пьяненько захлюпал носом, искренне благодаря.