Читаем Державный полностью

Забеременев во второй раз, она вновь отпросилась рожать на Москву, где провела весёлую зиму и снова разродилась девочкой. Иван уже не производил впечатления человека, убитого горем. Весёлым он бывал редко, но всё же порой смеялся. А главное, у него появилась женщина, редкостная красавица Елена Михайловна, вдова недавно умершего дьяка Александра Гусева и дочь того самого боярина Михаила Кошкина, который жил в Угличе при ослеплённом Шемякою князе Василии Васильевиче Тёмном. С недавних пор покойного батюшку повсюду стали именовать Тёмным в память о носимой им темне.

Анна постаралась подружиться с наложницей Ивана и нередко в разговорах с ней добивалась таких откровенностей, каковых от Елены никому не удавалось добиться. Очень хорошо было на Москве в ту зиму! Сколько забав и потех устраивалось несколько недель подряд после Рождества! Масленица обещалась быть такою же. Но князь Василий приехал и увёз жену с собой в Рязань.

Летом того, позапрошлого, года Иван провёл блестящую войну с Казанью, проучил Ибрагима, и хотя не сверг его и не посадил на престоле своего верного союзника, но получил всех пленников, захваченных два года назад. А военачальники Ивановы — Беззубцев, Оболенский-Нагой, Данила Ярославский, Руно, Ухтомский, Верейский и другие — покрыли себя боевой славой, повсюду разбивая татар. Было ясно, что ещё одна такая война, и Казань будет взята, но в прошлом году начались великие тяжбы с Новгородом, и Ибрагим мог временно вздохнуть спокойно.

Весь прошлый год княгиня Анна Васильевна тосковала по Москве. Рязанцы казались ей скучными и слишком простоватыми, все их разговоры сводились к тому, стоит ли принять участие в новой войне с Казанью на стороне Москвы или подождать, покуда Иван сам справится, и тогда уже напасть на разгромленных казанцев, ринуться к Хопру, Медведице, Волге. Всё это было мелко, подловато, хотелось на брега Москвы. И вот она вновь ехала сюда, а теперь шла пешком вместе с крестным ходом андрониковских монахов, и слева от неё уже зиял ров, очерчивающий Кремль с востока, заполненный нечистотами, свозимыми в него торговцами бесчисленных рядов, коими заставлен был Пожар и спуск от Лобного места к реке.

Когда взошли на Фроловский мост, стоящая там стража объявила, что великий крестный ход уже движется навстречу и вот-вот войдёт во врата. Встав рядом с игуменом впереди всех андрониковских иноков, Анна Васильевна с нетерпением ожидала появления великого князя, по коему соскучилась больше, чем по ком бы то ни было, больше, чем по родной матушке, о которой в последнее время приходили печальные известия — болеет, часто задыхается до посинения, того и гляди, задохнётся до смерти. А в этом году, поговаривают, и брат Юрий стал страдать от задоха. Что за напасть?

Вот в воротах Фроловской башни появился и вышел наружу первый ходок. Анна помнила его лицо, но запамятовала имя. Кажется, он служил в Успенском соборе и с ним было связано какое-то чудо перед кончиной митрополита Ионы. Иереи и диаконы продолжали выходить из Фроловских врат. Вынесли Владимирскую чудотворную икону, вышли кресты корсунские, коими крестился равноапостольный князь Владимир Красно Солнышко, появился митрополит, а за ним — и сам великий князь Иван Васильевич. Он был в червлёной, шитой золотыми узорами ферязи и алых сапогах, на голове — простая бархатная скуфья, на которой, правда, был вышит золотом небольшой двуглавый орлик, и Анна аж вздрогнула — словно батюшка прозрел и, сдвинув на темя свою темну, превратившуюся в скуфейку, взирает окрест зрячим взором.

Очень хорош, красив и строен был Иван! Анна залюбовалась братом, так захотелось крикнуть ему: «Здравствуй, свет светлый, чудо чудное!» Борода тёмно-русая ровно подстрижена, нигде не торчит, опрятная, длиною в ладонь, усы над бородой густые, губы тонкие, жёсткие, нос точёный, длинный. Брови почти чёрные, щетинистые, а глаза под ними — стальные, суровые, но не волчьи, а такие, как иной раз увидишь на иконе у какого-нибудь строгого святого.

   — Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас, — пел великий князь вместе со всеми трисвятое. Увидев сестрицу, улыбнулся обрадованно, кивнул ей и пошёл дальше, неся в руках ковчег. Анна знала, что там — череп Иоанна Златоустого, то бишь по-церковному — честная глава.

Когда стало возможным присоединиться к крестному ходу, великий князь уже далеко вперёд ушёл. Андрониковские монахи смешались с иноками Чудова монастыря, и Анна шла теперь рядом с Андреем Бовою, который, помнится, был послан в Рим для переговоров о невесте Ивану, греческой царевне Зое. Вот тоже горемыка — женили его тут на дочери боярской, Ирине Ховриной, а она волочайкою оказалась. То с одним спутается, то с другим. Дядька её, казначей великокняжеский, заступался-заступался, да в конце концов сам митрополит Филипп распустил Бову с неверной женою, которая к тому же и неплодная оказалась.