Читаем Державный полностью

К тому времени на Москве второй уж месяц обретался фрязин Аристотель, привезённый послом Толбузиным из Венеции строить новый Успенский собор. И пошёл тут слух, что сей Аристотель — бывший Софьин полюбовник и она, ведьма морейская, нарочно дитя своё погубила, чтобы не заботиться о нём, а всё своё время уделять Аристотелю. Марья стала следить за приезжим строителем и черноутицей в надежде как-нибудь их застукать, но Аристотель все свои помыслы устремлял к осуществлению мечты государя о новом соборе, а Софья проводила время в непрестанных молитвах, чтении книг и садоводстве. Если они и встречались, то редко и мельком. Кажется, прознав о сплетнях, великая княгиня даже нарочно старалась как можно меньше общаться с фрязином. Однако слухи всё ж ходили.

Кроме всего прочего, москвичи возмущались размером жалования, определённого государем Аристотелю, — целых десять рублей в месяц! На десять рублей можно было в ту пору купить три небольшие деревушки или маленькое сельцо. Два-три рубля стоил хороший боевой конь. Столько же — дюжина коров или три-четыре дюжины овец. Ни одному зодчему доселе не платили на Москве таких бешеных денег. Понятное дело — морейская ведьма!.. Охмурила государя.

В канун праздника Успенья новый собор был торжественно заложен, закипела работа. В это время со всех сторон стали поступать неприятные известия. В Крыму был свергнут наш союзник Менгли-Гирей, блистательный султан Мухаммед, покоритель Царьграда, вторгся на полуостров, и когда Менгли-Гирею был возвращён трон, крымскому хану была уготована отныне судьба турецкого вассала. Орда оживилась — теперь Ахмату можно было подумать о подготовке нового похода на Москву. Вмиг воспрянули и новгородцы. Не дожидаясь, когда там разгорится новая сильная крамола, Иван отправился в Новгород, везя с собой множество челобитных, в которых бояре, житьи люди, горожане и смерды жаловались на грабёж и притеснения со стороны господы — сильных бояр, посадников и наибогатейших купцов.

Домой государь возвратился лишь в начале февраля. Поездка его увенчалась успехом — он покарал притеснителей и обидчиков, некоторых даже взял под стражу. Новгородцы увидели в нём подлинного защитника и покровителя, справедливого судью и доброго господина. Марье Ярославне оставалось только гордиться своим сыном. Да и он премного почитал её, она жила в Кремле, имея свой собственный богатый двор и даже личного воеводушку с небольшим войском, ходившим во все походы великого князя.

Обида меньших братьев перестала выглядеть благовидной и уже многих раздражала, в том числе и Марью Ярославну. Даже тверичи валом стали валить на службу к Ивану Васильевичу, хотя тоже могли бы сказать: «Нашу Марью Борисовну умучал, а себе взял заморскую кикимору!» А братья Андрей Горяй и Борис продолжали злобиться и вставлять всякое лыко в строку. Меньшой Андрей по природе своей был отходчивым, он уж давно не обижался. Ему что? Лишь бы повкуснее поесть да послаще поспать. На Москве ему было славно. Нраву он был доброго. Марья звала его «милым Андрюшкой» и «куняюшкой»[118]. Москвичи души в нём не чаяли за то, что он любливал угощать их. И Марья хоть и продолжала больше всех сыновей своих любить Андрея Горяя, рождённого ею в лихую годину угличского изгнания, а видела — Бог на стороне Ивана и тех, кто способен его понять и простить.

Сама не помня когда, Марья Ярославна перестала злиться на Софью. Душу её повернуло к ней одно общее увлечение — заметила вдовая княгиня, что сынова жена много книг читает, а Марья тоже любила чтение. Ей всякий раз казалось удивительным, волшебным, как из сложения букв возникают люди, города, леса, реки, разговоры, поступки и многое другое, из чего состоит жизнь. Старая и молодая княгини стали понемногу делиться друг с другом впечатлениями о прочитанном, обмениваться чтивом и — незаметно — подружились. Однажды Софья спросила:

   — Матушка, а почему так в русском языке — книга и княгиня почти одно слово?

   — И вправду! — рассмеялась Марья Ярославна, удивляясь тому, как это она сама раньше не замечала сего сходства. — Должно быть, потому сие, что и в книгах, и в княгинях главный смысл заложен.

   — У княгини есть князь, у книги должен быть книз, — продолжала играть словами Софья Фоминична.

   — Книз — это тот, кто книгу прочтёт, — в ответ смеялась Марья Ярославна. — Иванушка-то исправно ли тебя читает? Я гляжу, ты что-то больше не тяжелеешь?

   — Читает, — грустно вздыхала Софья. — Да вот...

   — Да вот смысла нет в чтении вашем, — доканчивала старая княгиня, вновь начиная сердиться на черноутку, что никак она не даст сыну хорошего приплода.

Видно, разговор этот Софья пересказала мужу, потому что однажды, долго засидевшись за ужином, Иван Васильевич в присутствии матери сказал государыне своей:

   — Пора нам, Софьюшка, пойти почитать.