Читаем Депеш Мод полностью

Собака идейно не работает, считает западлом, говорит «мне западло работать на них», он вообще считает, что в нашей республике произошёл переворот и к власти пришли евреи, жиды —говорит он, — повсюду жиды; я в принципе считаю, что он напрасно так говорит, но работать тоже не хочу. Недавно, правда, наши друзья — рекламщики Вова и Володя — устроили Собаку к себе в газету, в отдел рекламы, курьером, Собака долго колебался, приходил к нам на этаж, блуждал по кухне, называл Вову и Володю жидами и колебался. Наконец, отважился и пошёл работать. Поработал дней десять. Несколько дней назад исчез, вместе с какой-то корреспонденцией, Вова и Володя приезжали к нам, но мы ничего не знали, звонили родителям, те тоже не слышали о своём сыне-Собаке уже полтора года, кажется, их это устраивало, даже к бабуле поехали, бабуля их не пустила, смотрела сквозь полуоткрытые двери и не понимала, что от неё хотят, похоже, Собака вконец замучал старуху, попробуйте, поживите с внуком, который на завтрак употребляет сначала водяру, а потом уже всё остальное. Одним словом, Собака пропал, и наши друзья-рекламщики грозилсиь сделать с ним что-то страшное в случае, если тот найдётся — «так и передайте Собаке, — говорили они нам, — яйца оторвём». Я сомневался, что таким способом Собаку можно было заманить обратно в редакцию, но обещал передать. Мне не трудно. Вову с Володей мы недолюбливали, но терпели, они учились на историческом и, как большинство отличников с исторического сотрудничали с кгб; кгб, я думаю, сильно страдало от присутствия в своих рядах двух даунов — Вовы и Володи, но порядок есть порядок, я так думаю, иначе для чего их бы держали в штате. Вова и Володя, очевидно, что по протекции кгб, уже на первом курсе устроились в рекламный отдел одной из первых харьковских независимых газет, газета их работала от какого-то фонда демократического развития, редактор — пидар-проныра — выбил из америкосов солидный грант и они явили миру свою независимую газету, одними из первых в городе начали печатать на обложке голых тёток, а внутри — разлапистые программы телепередач. Кроме того, постоянно гнали на совок, можно сказать, что за деньги америкосов поливали говном нашу советскую родину, нашу молодость, можно сказать, я не любил эту газету, хотя тётки на обложке мне нравились. Вова и Володя работали, как я уже сказал, в рекламном отделе, не знаю, как они там работали, наверное, плохо, потому что традиционно раз или дважды в неделю они приезжали к нам, напивались водяры и дрались друг с другом. Вообще они были товарищами и ладили друг с другом, Вова был немножко выше, Володя — немножко полнее, а вот напивались, выходили незаметно на коридор и начинали мочить один одного, причём по-настоящему, без дураков, с выбитыми зубами, с соплями и слезами на фейсах. Так какие из них могли быть кагэбисты — не знаю. Мы их сначала разнимали, а потом видим — ну, хули, дерутся пацаны и пусть себе дерутся. Может, у них, у историков, так принято, может им кгб за это доплачивает, чего лезть.

Ещё с нами на этаже живёт Ваха. Ваха — грузин, хотя Собака его тоже называет евреем. У Вахи свой бизнес — возле кольцевой, на самом выезде из города, совсем рядом с нами, у него стоит несколько киосков, в которых работает несколько наложников. Наложники живут в одному из киосков, собираются там на ночь, зимой жгут костёр, один раз чуть не сожгли киоск, хорошо, что он был железный, просто пожарились, но выжили. У Вахи целых две комнаты — в одной он живёт, в другой держит контрабанду, разные там шоколадки, колу, героин, и чупа-чупсы. Ментуре он платит, вахтёрам тоже, нас не трогает, то есть Ваха — позитивный герой, точно позитивный, иначе не скажешь. Нам он продаёт непалёную водяру, хотя скидок не делает. Собаку Ваха боится, и когда тот приходит к нам, закрывается в водной из комнат, я себе представляю, как он в это время пересчитывает тёртые банкноты и заглатывает золотые монеты, как бы еврей-антисемит Собака Павлов не отобрал чего.

Дальше по коридору, где-то в его дебрях, живёт Какао — донбасский интеллигент. То бишь, его мама работает в библиотеке на какой-то шахте. Какао толстый, и мы его не любим, он к нам наоборот тянется, ну, у него и выхода, по большому счёту, другого нет, кто станет водиться с донбасским интеллигентом. Хотя у него есть ещё какие-то знакомые в городе, кроме нас, какие-то музыканты, очевидно, такие же пижоны, как и Какао, когда он с ними встречается, то приползает домой на рогах, накачанный портвейнами, и заваливается спать. У Какао есть песочный костюм, в котором он похож на полного мудака, он его почти никогда не снимает, чуть не в душ в нём ходит; когда накачивается портвейнами и приползает домой, заваливается в кровать просто в этом костюме, многофункциональная штука выходит — костюм донбасского интеллигента. Проснувшись, Какао выходит на кухню и наблюдает кто там что себе готовит, нюхает полуфабрикаты и говорит на всякие отвязные темы — неопохмелённый, толстый, в мятом пижонском костюме.