Читаем День Святого Никогда полностью

Лучше стоять на мосту и смотреть на воду, ожидая, когда утихнет боль в ногах, и дыхание перестанет вырываться из груди с простуженным сипом, чтобы превратиться в облачко пара, и пройдет покалывание под ребрами, и сердце вернется к нормальному ритму… И это все — из-за одной мили пешком! Уму непостижимо…

«Ничего-ничего, — успокаивал себя Феликс. — Это даже полезно. В терапевтических целях. Дабы не отрываться от реальности. Одна прогулка пешком, и тяга к совершению подвигов сменяется желанием погреть кости у камина… Чертов Огюстен! Все, больше никакой ностальгии по прошлому. Отныне и впредь я буду возвращаться только домой — к повседневной скуке, ценить которую дано только героям. Осталось только доковылять до этого самого дома и вынести полтора десятка потных рукопожатий, фамильярных похлопываний по плечу и пьяных слюнявых поцелуев… Тоже ведь подвиг, в каком-то смысле!»

Однако было еще кое-что, что препятствовало возвращению в скучную и размеренную жизнь. Маленькая заноза в памяти, засевшая там после разговора с Сигизмундом. Отодвинутая на задний план миротворческими заботами Феликса на банкете, сейчас она напомнила о себе, пробудив смутное предчувствие где-то в области груди.

Феликс извлек портмоне и достал из потайного кармашка полученный от Сигизмунда ключ к фолианту. Точный дубликат этого ключа сейчас лежал под развалинами замка Каринхале… Стало быть, ключ не только открывает книгу. «Я мог бы и сам догадаться, — подумал он. — „Сувенир из Нюрнберга“… Старый ты перестраховщик, Сигизмунд. Ну на кой оно мне?»

Он покачал ключ на ладони, и ему вдруг очень сильно захотелось швырнуть его в реку. Феликс даже представил себе тихий всплеск, с которым маленький серебряный ключик упадет в воду, унося с собой все то, чему полагалось оставаться в прошлом. А следом за ключом можно отправить и саму книгу… Он грустно усмехнулся, понимая, что никогда этого не сделает, и спрятал ключ в портмоне.

«К Хтону все предчувствия! — решил он. — Самое большее, что мне может угрожать — это проснуться завтра от ломоты в суставах и гложущей боли в костях, потому что нельзя так долго стоять на сырости и холоде. Надо возвращаться!»

Как он преодолел оставшуюся часть пути, ему даже не хотелось вспоминать. Восхождение на Брокенберг стоило ему меньших усилий — правда, и совершил он его, будучи вдвое моложе, но сейчас каждый шаг стал для него пыткой. Одно было хорошо — боль в стертых до крови пятках сделала эфемерными все попытки разыгравшейся интуиции напомнить о себе. Интуиция — штука хитрая, для героя она как палка о двух концах: если ей следовать, то героем лучше вовсе не становиться, а если пренебрегать, то недолго им пробудешь… Но в настоящий момент, когда Феликсу ничего не угрожало и угрожать не могло, интуиция явно работала вхолостую, и Феликс решил не обращать на нее внимания. Истрепанное годами интенсивного использования шестое чувство могло как притупиться, так и обостриться сверх меры; вполне возможно, что причиной дурных предчувствий было отвращение Феликса к поджидающим его «нужным людям».

И уже у самой двери, когда Феликс взялся за дверной молоток, его вдруг опять скрутило, как перед банкетом, только на сей раз это была не физическая, а скорее душевная слабость: еще не страх, а приближение страха, чувство опасности, неясной, смутной угрозы… Феликс приложил голову к холодному кольцу и стал ждать, пока это пройдет. Прошло быстро; он суеверно покосился на молоток и открыл дверь своими ключами.

Проскользнуть незаметно через прихожую ему не удалось, да он и не очень-то рассчитывал — там как раз кого-то провожали, и Йозеф, даже не подав гостье манто, бросился навстречу отцу.

— Ну где ты ходишь?! — воскликнул он с упреком. — Почему так долго?

— Быстрее не мог…

Йозеф был чем-то взволнован и оттого излишне суетлив; у Феликса екнуло сердце.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Ничего не случилось. Просто я так рад, что ты его пригласил!

— Кого? — не понял Феликс.

— Господина Нестора, конечно! Почему ты никогда не говорил мне, что вы знакомы?