Читаем День освобождения полностью

Я сжал его плечо и оттащил от скулящей, окровавленной кучи на полу. Мне пришлось говорить громче, чтобы перекричать музыку. «Ну же, приятель, вспомни, зачем мы здесь…»

Я понимал, что его тревожит, и любил его за это, но не настолько, чтобы позволить ему поставить под угрозу работу. Он отодвинулся к стене, пока я смотрел вниз, чтобы посмотреть на голову Зеральды. Я поймал взгляд другого. Я догадался, что он знает, что я не араб, что это не нападение GIA. Плохое решение с моей стороны – не дождаться, пока Лотфи закончит и позовёт меня. Это была просто одна из тех ошибок, которые случаются, когда оказываешься на земле. И совершенно неправильное решение с его стороны, имея уши и глаза: независимо от того, по какой причине в доме больше никого не убивают, ему придётся умереть.

Казалось, он контролировал ситуацию, хотя его перекормленное лицо выглядело не очень хорошо; большая часть крови, которая должна была быть у него в голове, теперь была на груди его рубашки.

Я пинком перевернул Зеральду на спину. Лицо у него было не так уж и плохо. У него не хватало нескольких зубов, изо рта и носа текла кровь, но больше ничего. Глаза у него были закрыты, тело тряслось, и, как я предположил, он пытался объяснить, почему я должен сохранить ему жизнь.

Я отступил назад, поднял «Махаров» и дважды ударил его в грудь. После пары рывков он перестал шататься.

Глаза приятеля Зеральды теперь дрожали в глазницах, точно так же, как у Лютфи, но с его стороны не было ни вздоха ужаса, ни мольбы, когда музыка снова взяла верх, прерываемая далекими криками мальчиков откуда-то из дома.

Хубба-Хубба вернулся в комнату.

«Где мальчики?»

«Ванная», — Хубба-Хубба указал туда, откуда пришел.

«Вытаскивай их отсюда, пока у нас не кончились бензиновые баки. Отдай им машину. Иди, приятель, просто вытащи их отсюда. Этот ублюдок останется, я хочу, чтобы он следил».

Лотфи повалил этого грязного комка на кровать и орал на него, ругаясь. Он ударил его кулаком и вдобавок ко всему изо всех сил ударил в лицо.

Пока Грязнуля пытался отделить волосы от крови на лице, я следил за тем, чтобы он видел, как я достаю мясницкий нож. Он начал понимать. Его карие глаза выпучились и затряслись ещё сильнее.

Я потянул Зеральду за руку, перевернул его на живот, сел на него верхом и схватил левой рукой прядь его волос. Откинув их назад, я вонзил нож ему под кадык.

Я поднял взгляд, чтобы убедиться, что «Грибол» смотрит, и начал монтировать. Я готовился несколько дней, убеждая себя, что это будет шокировать, но сейчас было не время для шока. Мне нужно было сделать работу.

Нож был острым как бритва, и я почти не почувствовал сопротивления, когда он прорезал первый слой кожи. Я оттянул его голову назад, чтобы было легче резать. У меня начинало кружиться голова. Возможно, это было из-за облачка травки, всё ещё висевшего в воздухе, но я сомневался. Pink Floyd всё ещё играли в полную силу, распевая о лучших днях нашей жизни.

Гриболл закрыл глаза, но Лотфи приставил пистолет к его уху, произнося что-то по-арабски. Он снова открыл глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как кровь его погибшего друга хлещет по кафелю и течёт между его собственных ног, свисающих с кровати. Это было уже слишком; его вырвало на подстилку, пока он отчаянно пытался удержать ноги над землёй, словно она была охвачена огнём.

Он начал лепетать что-то на пропитанном рвотой арабском языке Лютфи, но резко остановился, когда ослепительный свет прорвался сквозь дымку сладкого дыма, все еще заполнявшую воздух.

Он доносился откуда-то из района вокруг танков. ПБИ выполнили свою работу. Топливо горело отлично: я видел листья на деревьях снаружи, которые были выше внешней стены, отражая ярко-оранжевое пламя.

Я сосредоточился на работе, работая над верхней частью его позвоночника, словно отрезая кусок бычьего хвоста.

Лотфи надоела его роль второго плана, и он избивал другого педофила пистолетом. Если он не понял этого раньше, то теперь Гриболл понял: он влип по уши. Он начал умолять, подтянув ноги и испачканные в крови ступни к груди, опустив руки между ними, пытаясь защититься, лёжа на кровати. «Пожалуйста, пожалуйста, я друг. Я друг…» – что-то в этом роде. Его английский звучал довольно неплохо; я просто плохо слышал из-за такой громкой музыки.

Я крикнул Лютфи: «Выключи этот гребаный звук, он сводит меня с ума».

Он пробрался сквозь разбросанную по комнате мебель, и через несколько секунд музыка стихла. В этот момент Гризболл попытался вытереть рвоту изо рта, но понял, что его руки запятнаны кровью.

В дверях появился Хубба-Хубба и на мгновение ужаснулся тому, что я почти закончил.

"Что?"

«Очки», — сказал он.

"Что?"

«Одному из мальчиков нужны очки».

Я не мог поверить своим ушам. «К чёрту его, просто избавьтесь от них. У нас мало времени».

«Он не может. Они ему нужны, их трудно достать. Здесь они очень дорогие».

Он пошарил по полу возле кровати, а затем откинул пропитанное кровью покрывало, пока я заканчивала то, зачем пришла.

Я схватил верхнюю простыню, вытащил ее из-под Гриболла и обернул в нее голову Зеральды.