Читаем День Десантника полностью

– Официально? – поднял бровь Давыдов. – Чтобы ваше сообщение стало официальным, рекомендации Комитета Возрождения должны учитываться при выдаче виз. Но поскольку виза у меня есть, мнение вашего Комитета никого не интересует. Я даже не уверен в его существовании. Пока что я вижу только группу подозрительных мужчин с опасным оружием. Кстати, об оружии. У вас, молодые люди, есть разрешение на ношение лучемётов в общественных местах?

У бойцов разом отвердели лица. Ситуация из разряда «досадное недоразумение» стремительно переходила в категорию «враг у ворот». Давыдов оценил положение противника, как держат оружие, где руки, куда смотрят, как стоят, и перевёл взгляд на пиджак комиссара (застёгнут на все пуговицы, полы ровные, не отвисают). А ещё ремень лучемёта одного из бойцов прихвачен скотчем. «Вот олух! Наряд вне очереди и сто парсек от кухни!»

За спиной слышалось мирное бормотание штатских, пытающихся запихнуть досмотренные таможенником вещи обратно в баул.

– Давыдов Семён, – прочитал Аббани в паспорте. Сверился со своим списком в планшете и продолжил: – Майор КДВ, химбатальон. В отставке. Так это вы во время инцидента применяли химическое оружие против мирного населения?

– Мирное население от вооружённых бандитов различало командование, – ответил Семён. – Я выполнял приказ.

– А мне, представьте, даже приказ не нужен, – с угрозой сказал комиссар.

«Атакую слева, – решил Давыдов. – Оружие у сопровождения под правую руку, как у солдатиков на параде. Развернуть стволы не успеют… Потом скажу, что принял эту гоп-компанию за террористов, защищал гражданских…»

Наверное, что-то изменилось в его лице, потому что Аббани неожиданно протянул паспорт:

– Насколько я понял, вы не изменили своего решения? Мы вызовем вам такси. Полетите к Зелёному Мысу за счёт Комитета. Может, хоть так убедитесь в нашем существовании.

Но Давыдов не поддержал примирительного тона комиссара: вырвал у него из рук документы и решительно оттеснил от стойки пожилую чету. Очередь, качнувшись назад, возмущённо загудела, но Давыдова меньше всего занимало недовольство туристов. Перегнувшись через стойку, он дотянулся до штемпеля таможенника и ударил отметку о въезде на нужной странице паспорта.

– Такси? А то вы не знаете, что к Зелёному Мысу мы бегаем… все наши бегут. Традиция.

– Только не сегодня. – Аббани тяжело вздохнул. Было видно, что он сдерживается из последних сил. – Сегодня никто не бежит. Наш космодром закрыт.

Давыдов выразительно оглянулся на очередь к таможенной стойке.

– Пилот прогулочной яхты сообщил о неисправности, – невозмутимо пояснил Аббани. – Мы не могли им отказать. Круизные лайнеры с ветеранами сели двумя сотнями километров восточнее. Сейчас ваши однополчане едут в комфортабельных автобусах. И если бы вы исполнили приказ сесть в Коморине, ехали бы с ними.

– Это была рекомендация, – уточнил Давыдов. – Если бы я получил приказ садиться в Коморине, я бы приземлился в километре от Зелёного Мыса. Кстати, с отметкой таможни я могу вернуться на катер и перелететь туда на законных основаниях. Зачем мне такси?

Давыдова поразил огонёк удовлетворения в глазах Аббани. «Комиссар действительно хочет, чтобы я летел через пустыню, а не бежал через неё. Что-то новенькое. С каких пор бандиты начали заботиться о здоровье десанта?»

– Может, так и сделаете? – спросил Аббани.

Давыдов бросил ему штемпель:

– Я буду делать то, что сочту нужным.

Комиссар ловко поймал таможенную печать и хотел что-то сказать, но Давыдов уже подхватил вещмешок и прошёл мимо, ощутимо задев плечом правого бойца. Он широко шагал по пустому залу космопорта, каждую секунду ожидая ослепительной вспышки и тени на полу: длинной от самых ног до далёкого выхода. И чтобы боль, а потом забвение. «Ну же! – молил Давыдов. – Сейчас! Прекрасная возможность со всем этим разом покончить. Почему не стреляют? Сколько нужно времени, чтобы снять оружие с предохранителя и вдавить пусковую кнопку в рукоять?»

Автомат услужливо раздвинул створки стеклянных дверей, и Давыдов оказался под бесцветным, придушенным солнцем и пылью небом. Теплом ударило, как из поршневого гнезда при выбросе отработанной гильзы: на лбу сразу выступила испарина.

Давыдов чувствовал сожаление. «Сколько народу полегло, чтобы я выжил. И зачем? Чтобы я зарабатывал, оказывая сомнительные услуги всякому сброду? Прав был комбат, когда, умирая, жалел нас, выживших…»

Он надел чёрные очки и кепку с длинным козырьком, водрузил за спину вещмешок и походным шагом пересёк площадь. Знакомая тропинка пряталась между частыми валунами. Но лабиринт Давыдову был хорошо знаком. Он не мог здесь заблудиться.