Читаем День полностью

Дэн с застенчивой улыбкой этак по-французски пожимает плечами, желая сообщить таким образом, что он не просто беспомощен перед лицом разъяренных сил, но и снимает с себя ответственность. Ну разве мы все не беспомощны? Не лучше ли это признать? Не пора ли заменить обвинения более достойным усталым признанием этого факта? Мы любим друг друга, поскольку не можем по-настоящему любить самих себя, полагаемся друг на друга, поскольку не можем положиться на самих себя. Нам не под силу убедить дочерей не носить безобразные платья, которые уже малы, не под силу обнять весь мир, как когда-то, или предотвратить смерть.

– Пойдемте-ка в дом, – говорит Изабель. – Все уже там.

– А к тебе приходил призрак Робби?

Изабель это предвидела. Так ей думается. Во всяком случае возникает ощущение дежавю, когда Вайолет упоминает небрежно о призраках или каких-то еще неопределенных духах, когда настаивает (не перестала все еще), что буквы алфавита в той или иной степени добры или, напротив, зловредны.

– Призраков не бывает.

– Я не про плохого призрака говорю. Не про страшного.

– А, ну тогда да. Его душа здесь. И навсегда останется с нами, где бы мы ни были.

– Ну да, – говорит Вайолет.

Удивительно, до чего легко успокоить родителей. Они считают ее глупышкой, и ей это на руку. Она подыгрывает иногда, если им это на пользу.

Вайолет в желтом платье, которое ей все еще как раз. Примерив его тогда в магазине, она сделала пируэт. Сетчатая юбка раздулась колокольчиком. И Робби захлопал в ладоши. А продавщица заулыбалась. Это было – поймет Вайолет много позже – первым достоверным свидетельством ее очарования, исключительности ее персоны, кружащейся в свете магазинных огней, вызывая улыбки и аплодисменты.

Хижина в горах Исландии пока пустует – следующие постояльцы, пара из Франции, прибудут через неделю. На столешнице лежит одинокий квадрат лунного света, правый верхний угол его отсекает банка кофе, оставленная здесь несколько месяцев назад одним немецким туристом, и белое блюдо, на которое кто-то положил кусок мха, уже пожелтевшего и рассыпающегося. На одной стене висит календарь с апрелем 2021-го на развороте. На другой – рисунок горы, запечатленной в виде асимметричного зеленого треугольника с белой кляксой облачка во главе, – разместившийся рядом с одним из двух окон, он призван, может быть, проиллюстрировать несоответствие между подлинным миром и разнообразными попытками людей воздать этому миру должное. Два стула аккуратно придвинуты к сосновому столу, покрытому скатертью в цветочек – с узором из маргариток а-ля шестидесятые, воспроизведенным на ПВХ. На газовой плитке стоят алюминиевый чайник, эмалированная кастрюля и чугунная сковорода. Выбежавшая на каменный пол мышь замирает, подергивает усиками и, не учуяв ничего интересного, семенит дальше. На вешалке, прибитой к стене, висят засаленная замшевая куртка с бахромой на рукавах, коричневый кожаный ремень и полинявшая черная футболка с надписью “Рамоунз” над полустертым орлом, держащим в когтях ветвь с листьями и то ли меч, то ли бейсбольную биту. Кровать аккуратно застелена, шерстяное одеяло в полоску сложено в ногах. На стене над кроватью – череп с пустыми глазницами и безупречными зубами, он висит рядом с полкой, а на ней – более или менее пожелтевшие старые книжки: “Волшебная гора”, “Исчезнувшая”, “Снежная слепота”, “Последняя дуэль”, “Мельница на Флоссе”.

Чесс застает курящего Гарта на заднем крыльце – именно здесь и именно за этим занятием она и предполагала его застать. Она выросла среди мужчин, вечно куривших по вечерам за домом, пока женщины убирали со стола после ужина, подметали полы и укладывали детей спать.

– Выброси ты это, пожалуйста, – говорит она.

Гарт покорно сминает сигарету о бетонный пол, выдыхая последнее облачко дыма. Поблизости от Одина курить запрещено.

– Прости, – отвечает он.

Смотришь со спины на присевшего на крылечке Гарта – гладкие светлые волосы тронуты проседью тут и там, из-под задранной фланелевой рубахи в клетку (винтажной, из магазина в Ист-Виллидже, но все-таки) торчит оголившийся сверху зад – и вдруг, нечаянно, видишь в нем сходство, пусть и очень отдаленное, с теми, кто летним вечером собирался мужскими компаниями на давно ушедших в прошлое задних дворах (сплошь братья да кузены, дяди да племянники – в Южной Дакоте все мужчины, похоже, состояли в родстве, том или ином, друг с другом), чтобы пожаловаться на работу, жен, политиков, разваливающих страну. И хрипло посмеяться, сбившись в кучку, над собственными шутками.

– Лучше бы тебе, наверное, вообще не курить, пока мы здесь, как считаешь? – говорит Чесс Гарту.

– Это так, маленький экстренный случай, больше не повторится. Где Один?

– Понятия не имею.

– Чего?

– Шутка. Дурацкая. Уложила спать. А то уже раскапризничался.

– И его можно понять.