Читаем День полностью

– И расизм, и сексизм в “Доме веселья” мы, конечно, видим, – говорит Чесс, – но и крах института брака тоже, в какой-то мере.

Все-таки ей удалось привлечь внимание, пусть это, скорее всего, лишь кратковременный всплеск. Крахом чего бы то ни было – особенно явлений, которых и не должно существовать, – ее студенты, как правило, интересуются.

– Уортон еще не знает об этом, – продолжает Чесс, – но по другую сторону Атлантики Джойс уже пишет “Улисса”. И на его фоне она, конечно, будет выглядеть бледно.

– То есть, по-вашему, Уортон бледно выглядит? – спрашивает Аланна.

И снова Чесс промахнулась. Да, если поставить вдруг Эдит Уортон рядом с Джойсом, его презрительным снобизмом и ледяной душой, то и богатство ее, и предрассудки, и прочие прегрешения покажутся простительными. Мать представляется вам наивной дурочкой, лишь пока в замке входной двери не заскрежещет отцовский ключ.

– Нет, – говорит Чесс. – Мы ведь с вами и сейчас ее читаем. Но грядут модернисты, вот что я хочу сказать. Которые не только переосмыслят повествование и перестанут выстраивать сюжет вокруг супружества, но и заговорят о женских свободах в рамках брака. Возьмите, скажем, “Миссис Дэллоуэй”.

– Не уверена, что существует свобода в рамках чего бы то ни было, – замечает Марта.

– Все модернисты были белые богачи, я правильно понял? – вставляет Стефано.

– Правильно, – отвечает Чесс. – Увы и ах.

Положить бы голову на стол. И сказать: пощадите. Сказать: раньше я думала, что если ты лесбиянка и пишешь о собственном детстве в Южной Дакоте, отравленном мужской грубостью, то с тебя уже хватит. Сказать: я не знала, что зрелость, или кажущееся зрелостью, – это так серьезно.

В кармане ее джинсов гудит телефон. Гарт со своими извинениями. Только у него есть этот номер.

До конца занятия одиннадцать минут. Лучше уж спорить со студентами, молча признается Чесс самой себе, чем в который уже раз выслушивать, почему Гарт так поздно нарисовался. Со студентами она хоть распрощается в конце семестра. К тому же Марте есть что сказать насчет краха брачного нарратива. Само собой. Еще надо сделать студентам выговор за непрочитанную Горник, посетовать (слегка) на недостаток у них любопытства вообще и (это будет гораздо эффективнее) намекнуть на вероятность опроса на тему взглядов писательницы в начале следующего занятия.

Но сначала нужно завершить дебаты с Мартой. Чесс могла бы ей сказать (но не скажет): Ты еще поразишься однажды, обнаружив, как трудно искоренить этот самый нарратив. И не представляешь пока, насколько он живучий, зараза.

К упаковке вещей Робби еще не приступал, но начал разбирать всякие мелочи, прижившиеся на полке за книгами или на дне лишь изредка выдвигаемых ящиков. Робби бывалый кочевник и знает, что пока процедура переезда не запущена всерьез, пока диван, кровать и столы не затащены в грузовик, кажется, что любая квартира, даже самая крохотная, целиком состоит из бесчисленных и в основном незначительных предметов, которые большую часть своего нескончаемого безжизненного бытия просто перемещаются туда-сюда. Они приобретались обоснованно, но с некоторых пор существуют сугубо для транспортировки. Их берут в руки и рассматривают, только готовясь перевозить в новое место.

Среди этих вещей есть немудреные (хоть и они несколько озадачивают): три коробки скрепок, чистых блокнотов штук шесть и достаточно гвоздей и шурупов, чтобы выстроить дом. Столько блокнотов и скрепок тебе ни к чему, но они небесполезны и пакуются без эмоций – чувства утраты, например, или сожаления. По крайней мере скрепки у тебя теперь не закончатся (однако не исключено, что через год-другой, забыв о них, ты купишь четвертую коробку), а записи можно делать почаще – о своих замыслах, мечтах, частных наблюдениях (пожилой мужчина в костюме Бэтмена проехал мимо на велосипеде, на торговой палатке объявление, написанное от руки: “Шоколадные какашки под заказ”), – вести, как ты давно хотел, летопись подлежащего забвению. Эти вещи еще пригодятся. Они поедут вместе с тобой в следующий пункт назначения.

Но есть среди них и вещи похитрее. Одни наличествуют неумолимо, и с ними придется что-то решать. Другие должны быть где-то здесь, а о третьих ты начисто забыл. Приступая к сборам, открывая коробки и ящики, из которых веет сквозняками разных лет, Робби понимает с беспокойством, что человеку постороннему эти частицы мимолетности, взятые совокупно, на какую-то особую личность не указали бы. Может, имеет смысл – пусть не сейчас, но на будущее – их переписать?

Опись

1. пропавшая фотография